18+

Кто на сайте

Сейчас 113 гостей онлайн

Дмитрий Босяченко. «Круги на воде»

Обсуждения / Студия прозаика

 

1.

- Тут есть кто-нибудь?
«Тут есть кто-нибудь» - срикошетило эхом.
- Есть кто, спрашиваю? Люююди!

- Есть, есть! Не кричите, умоляю вас! Переодевалась я, - в кресло регистратора усе-лась полноватая дама в летах. Не выспавшаяся и взлохмаченная, она встречала первого пациента мешковатым, мутным взором с гримасой улыбки на съёженном от холода лице. «Гитфрид» - красовались витиеватые буквы на бэйдже, повисшим криво, спасительно це-пляющимся острием тупой булавки, за пышную грудь, обтянутую бирюзовым халатом.

- Простите, но я хотела бы…
- Вы всегда так рано по клиникам ходите, - перебила зачинавшуюся просьбу Гит-фрид, - ведь только семь утра? – бубнила она, приводя в должный порядок документы на рабочем столе.
- Нет, конечно, - потупилась чуть девушка, - но сегодня я не могла больше ждать. Не спала всю ночь. Мне срочно надо.
- Срочно бывает надо в реанимацию или к дантисту, может ещё в травматологию, - внимательно посмотрела на неё Гитфрид, делая это иронично исподлобья - поверх обяза-тельных очков, - Но чтоб к психоаналитику…
- Значит, я буду первой, спешащей к психоаналитику, будто под скальпель хи-рурга.
- Конечно первой, семь утра ведь только! Никого ж ещё и нет!
- А доктор Хэпберн?! – взволновалась девушка.
- Вы желаете именно к нему?
- Мне порекомендовали…
- Он на месте. Как всегда. Записывать?
- Да, пожалуйста!
Гитфрид принялась выбивать по клавишам секретные коды врачей, приговаривая нечто не внятное, улыбаясь и хмурясь одновременно. Ловкие, опытные руки заполняли необходимые формы.
Потерянные, слегка испуганные глаза осматривали храмину клиники. Она, выпол-ненная в типичных голубо-белых тонах с меткими вкраплениями мягких оттенков зелёного, успокаивала дрожащего зверька. Пухлый синий диван, подвешенный под потолок экран, держащий в запасе пол сотни неиспользуемых каналов, аквариум с юркими рыбками томились в ожидании пациентов, неизменно отличавшихся беспокойством, неуверенностью в себе, либо напротив, нравом буйным, чтоб усмирить их неспешным ходом времени, музыкой булькающих вод, медитативной сменой пульсирующих абстрактных картин во чреве плазменной панели.
- Вот держите, - закончила Гитфрид свою партию на клавишных, разложив веером, крупье подобно, три бумаги, - Вот это, - указала она на первую слева, - договор. Его вы заберёте домой. Это талон к врачу. Оставите его при входе в кабинет. Там справа будет тонкий шпиль – на него насадите. Смотрите, не пораньтесь, а то и такое бывало. А это ваша личная чековая книжка. В неё доктор Хэпберн впишет количество часов, выделенных для работы с вами и сумму соответственно. С ним вы отправитесь в кассу. Первый приём бесплатно. Всё понятно?
- Вроде… да.
- Тогда, пожалуйста, проследуйте в 14 кабинет, - закончила Гитфрид и улыбнулась. Теперь уже выдав строй ровных белых зубов с притворством профессиональным, почти не заметным. Окончательно разгладив лицо, путём простейших мимических упражнений, за какие-то пару минут, она выглядела заметно свежее и даже оказалась красивой в отра-жении тёмных зрачков первой пациентки дня.
- Спасибо, - пролепетала та и скрылась в туннеле дверей и разномастных табличек.

2.

Носима судьбою она была именем простым, распевчатым и столь доселе распро-странённым оттого по законам новых времён воязыцах забытым, не модным и малоис-пользуемым.
Анна.
«Анна – типичный палиндром из рода имён собственных, зеркальным отражением звука эха образует, как фонетический, так и смысловой, весьма символичный цикл, анни-гилирующий себя в бесконечности повторений.
Сей знак призван найти вечность в акте собственного исчезновения».
Вспомнила однажды Анна, слова своего персонажа, философствуя об имени их общем в минуты утренних откровений. Когда сон ещё шелестит в волосах, но колкий зор-ний луч уже пронзает образы дивных сумеречных видений насквозь, лишая их плотности потусторонних материй.
«Эти слова должны были принадлежать мне» - сказала она следом вслух. И сказав забрала их, а вместе с ними и всю магическую кварту (продолжая вникать в ход собствен-ных рассуждений):
«Знак. Образ. Идея. Мысль = Ложь.
Ложь.
Именно ложь – суть не истина, ибо каждая теория должна быть ложной, чтобы до-казуемой, впрочем, дело даже не в этом» - не волью, но принуждаемо порывом, борясь со сном и рискуя тем вызвать очередной приступ, Анна уже не могла остановиться.
«Много оптимистичней и жизнеутверждающее быть уверенным во лжи, которая, для того чтобы быть таковой, обязана содержать предпосылку гипотетической доказуемо-сти обратного, то есть возможности этой лжи в будущем, либо при  иных условиях и сте-чениях обстоятельств обратиться в истину.
Хвататься за догматическую истину, как показывает история, опасно и разруши-тельно – вспомните хотя бы Коперника. Тем более что, заполучив отблеск истины в нача-ле пути, на что же уповать в перспективе.
Вернее - уверовать в плоскость Земного шара, подспудно, неосознанно, но влеко-мо, ожидая путём опровержения лжи, достижения света долгожданной истинности.
Всякое враньё и заблуждение ценно одним своим появлением - вписываемостью в мир высказываний и предположений. Сорняки знаний приносят сомнение. А вместе с ним столь необходимую тягу к истине. Хотя бы к процессу её поиска» - маялось, измятое тысячами надумий, сознание.
Анна потянулась, как кошка и чуть взвизгнула.
«Нет! Хватит… Сегодня я не буду этого делать!» - пискнула громко, так чтобы ус-лышал и сам голос её и дальний зов набирающих силу страстей.
Приступы вернулись в прошлом месяце.
Она сразу и не признала их, не призналась в них. За время долгих странствий по чужим душам, те изрядно поизносились, изменили облик, отрастили бороду, но сил не потеряли. Анна лишь успела ахнуть, как всё случилось само собою, будь то пять лет тому назад. И плакала потом и скулила, как животное, что гнали под нож, но великодушно, а может забавы ради, отпустили в последний момент.
Под утро, на самой заре приходили они.
Но сегодня Анна приняла решение начать борьбу, отправившись за помощью к профессионалу. Тому, кто способен отличить грех от безумства иль прихоти временно воспаленного разума, а может блуждания воли, прописав верное лекарство, в дозах про-порциональных отклонению, скоро возвращающих, как отсутствие груза на весах, утра-ченный жизненный баланс.
Накинув лёгкий плащ поверх простенькой блузки, приправленной юбкой, она рва-нула из дому в седьмом часу, молитвою вторя складками губ, наущение ныне умерший матери: «Если когда-нибудь это снова начнется, мчись к Хэпберну. Он лучший».

3.

«На каждой двери по табличке, каждому лику уготовлено имя. Заходить в дверь без знака значит вторгаться в пределы неизвестности, что требует определённой доли смелости и способности идти на риск, не имея притом должной рациональной мотивации, кроме мистической тяги к чему-то эзотерическому в альковах дверных проёмов.
Дверь, как символ выхода – выхода во вне, за пределы привычных рамок; и как символ входа – входа во внутрь, проникновения, акта постижения утробных истин, всегда останавливает в раздумье».
Анна предпочитала отворять замок лишь в случае полной осведомленности о том, что ждёт её за поворотом механизмов сдерживающих оторванной сегмент пространства.
«Пространства обезвременного, - продолжала она рассуждения, чеканя напольную плитку, стараясь не наступать на швы, -  В таких пространственно - временных вакуумах, пустующих комнатах, время хранится в замочной скважине, в самом механизме сдержи-вания, контроля и сокрытия. Интимного отделения чужой жизни от биологического бе-зумства, проникшего металлом и проводом в саму интуицию, предававшую с той поры всё чаще.
Поворот влево - по часовой стрелке - и время в комнате без того субъекта, что по-кидает её застыло, отдано ему в пользование в мире «вне брошенного угла».
Поворот вправо - против часовой стрелки - возвращение в прошлое, туда, откуда пришёл, туда, откуда ушёл, там, где был когда-то и теперь снова есть. Возвращение – суть постижение прошлого, через будущность его проявления. Время некогда пустующей ком-наты возвращено ей извне,  поскольку за пределами её расчлененных и изрезанных границ частное время владельца крепких дверных замков и точных наручных часов остаётся не востребованным.
Каждый постигает собственный миг, держа в уме клубок времени, распускаемый в шаге и сплетаемый заново в памяти. Той, что способна по прошествии времени предоста-вить вам на суд дело из тысячи фактов, выдумок и красок от эмоций, чувств пережитых, но не прошедших. Дело, более чем запутанное и в объёме много превышающее начальный запас нитей, ведущих к разгадке того, кто и зачем создал такой архив. Так Шерлок не возьмет дедукцией его, и ЦРУ не раскроет тайн, заслав шпионов клику».
««Снова начинается»» - подумалось Анне, поверх завладевающих её разум мыслей. Она остановилась и угнулась, опершись о колени, словно бегун на финише.
Как только схлынула орда назойливых дум, подобно водам отошедшим, вернулась ясность разума, и внизу живота стало легче. Стало легче дышать.
- Это всего лишь двери и коридор! – сказала она себе, закончив тем внутренний диалог.
«Метафизическая интоксикация» - маячил гулко голосом государственного эскула-па в опустошённом сознании последний из выявленных и озвученных симптомов, пода-ренных Анне. Он был всего лишь один в чреде иных признаков симптоматики её не толь-ко крайне тяжелого, но и запрещённого заболевания.
Она двинулась вперёд в поисках нужного имени.
«Вся жизнь – поиски нужного имени. Сначала чужого, потом своего…Но как определить адекватно ли имя предмету? Правильно ли мы назвали вещи? Что если ошиб-лись и в созданной нами же путанице утратили всякий смысл?» - снова подступали ка-верзные вопросы к уму, подтягивая за собой лукаво основные силы трудно излечимой хвори.
Анна остановилась. Справляться с зачинавшимися приступами было труднее с ка-ждой минутой, ускользавшей преступно за спину. Но по- настоящему страшно станови-лось от голоса собственного опыта переживаний, что превентивно и жалостливо сообщал о том, что дальше будет ещё хуже.
Она ускорилась, стремглав к кабинету в пол мига.

4.

Хэпберн М. Н. – Мастер Психоанализа – красивая табличка цвета моря, с углами сглаженными, вмещала необходимое число верных знаков, вселивших минуты спаситель-ного спокойствия в душу Анны.
Тактично поколотив дверь костяшками, она ворвалась в кабинет врача.
- Здравствуйте! – звучно ринулась она к столу, но в ответ не получила, ожидаемого приветствия.
- Здравствуйте… - повторила она робко, оглядываясь по сторонам, заныривая взо-ром за шкаф, под стол, себе за плечи. Вдруг хитрый доктор притаился где-то сзади, спря-тавшись за дверью?
Тогда она отошла пятясь ко входу и хорошенько, не веря в отсутствие его, оглядела помещение.
Шкафы, набитые книгами, казалось, дышали; пустующий стол жаждал встреч; те-лефон на нём – разговоров; светлые стены готовы подслушивать; не задёрнутое окно бы-ло открыто в ожидании созерцателя; мягкий диван всем видом своим истомившимся хотел приютить пациента, но меж тем в комнате было пусто.
Её встретили безмолвие, безлюдный лад покинутых вещей. Где есть жизнь, но нет человека.
Испугавшись узренного, Анна выбежала из кабинета.
- Почему вы не предупредили меня, что доктора нет на месте?! – вопрошала Анна, с трудом сдерживая слёзы.
В холле появились иные люди. Дети заигрывали с раскормленными ак-вариумными рыбками в ожидании сумасшедших мамашек. Следующая партия таковых, загодя осквернив своими телами храмину клиники, уже вовсю  шептались, поносив своих мужей, однако вовремя переключили каналы, настроив антенны в сторону возмущения Анны.
- Как нет? – растерялась сначала Гитфрид, - Что значит, нет? - переспросила она спокойней, скорее уже у самой себя, шелестя бумажками.
- Там пусто! Его нет!
Все замерли на секунду. Дети, сварливые дамочки, Гитфрид, сама Анна, рыбки в водной тюрьме, превратились в пластмассовые имитации себя, замерло время. Такого за-явления боялись. Подумывал о том каждый и при том давно, но чтоб высказать вслух… Нет! Такого не ожидал никто!
- Нет!
- Нет?
- Как нет?
- Слышите, нет?
- Какой ужас! – зашептались встревоженные пациенты.
- Неужели и вправду нет!
- Я так и думала, что его нет!
Тут же, из шороха мышиного дискурсса, чей-то ребёнок завопил, рыдая навзрыд: «нееет»!
Какая-то женщина бросилась к нему, стряхивая платком детские слёзы со своего лица.
- Что значит нет! – упорно, озлобленная создавшимся кипишем, твердила Гитфрид, перепроверяя документы, - Подождите-ка…, - остановилась она вдруг, - Прикреплена ли табличка с именем к двери?
- Да, табличка на месте, но доктора нет!
- Что же вы мне пудрите мозги! Если есть табличка с именем, значит и доктор на месте!
- Фу, слава Богу! Он есть, – сдулся хором весь присутствующий здесь люд, в мгно-вение предавшись прежним занятиям. Истироидный ребенок, так же умолк, вперившись в оживших рыбок.
- Я же вам объясняю… - будучи на взводе взвыла Анна, но тут же её осекла Гит-фрид.
- Не кричите! Успокойтесь Бога ради! Идёмте со мной! – скомандовала она, выйдя из регистратуры.
Гитфрид, задрав шею, уверенной поступью проследовала в коридор, успев потре-пать за гриву детишек, метнув улыбочки, навострившимся дамочкам, задев лезвием глаз опешившую Анну.
Дойдя до двери она ещё раз удостоверилась в существовании доктора Хэпберна, сверившись с заверением дверной таблички, коротко и ясно пояснявшей, кто должен на-ходиться по сторону стен.
- Ну вот! Я же говорю, всё в порядке! – констатировала она  облегченно.
- Вы, верно, издеваетесь надо мной! – не угомонялась Анна, резким движением впуская обоих в кабинет.
Уверенность Гитфрид перерастала в циничное превосходство. Ухмыляясь, она молча взирала на меблировку, совсем уже не слушая причитаний Анны.
- Теперь вы убедились сами, что его нет! – закончила та, пристукнув чуть ногой.
- Тише! Что вы такое говорите в присутствии…выйдемте, -  выперла её мощная ру-ка Гитфрид, - Он там! – заявила она и, вильнув бедрами, пошла за рабочее место.
- Постойте! Вы тут все сумасшедшие, по всей видимости? Вы же, как и я никого не увидели в кабинете, не сфокусировали взгляда, в конце концов - не поздоровались с док-тором, будь он там!
- Он там! – твердила Гитфрид, став полубоком.
- Но…
- Идите в кабинет и рассказывайте, все, что волнует вас, во всех подробностях!
- Доктор Хэпберн – невидимка? – отчаявшись, предположила Анна, не в силах сов-ладать с абсурдностью ситуации, надеясь выйти из неё, хотя бы посредством чудесного разрешения. Однако Гитфрид лишь рассмеялась, звонко, по-доброму, манером коим взрослые потешаются над наивными выводами детишек.
- Конечно нет, просто он там.
- Значит, вы хотите сказать, он есть, но при этом его нет! Физически что ли?
- Примерно так.
- Но  кому же мне рассказывать в таком случае о своих проблемах?
- Я же говорю, заходите, устраивайтесь удобней и… говорите! – снова улыбнулась Гитфрид: по родительски - сдержанно, сродни педагогу - исключая заискивания.
- Вы предлагаете разговаривать мне с самой собой? Знаете ли, хотя бы тотем бы то-гда какой-нибудь предоставили, идола языческого соорудили. Человеку трудно вести бе-седу с «ничто», слова должны быть обращены к какому-нибудь объекту, иначе они оста-ются всего лишь словами – бессмысленными и пустыми…
- Вы когда-нибудь молились? – перебила развёртывавшуюся логическую цепочку Анны, Гитфрид неожиданным вопросом.
- Да… наверное… не помню уже… - смутилась Анна.
- Тогда у вас всё получится! – Гитфрид безвозвратно скрылась в туннеле коридора, оставив Анну в одиночестве пред дверью с табличкой.
«Если есть табличка с именем, значит и доктор есть! Что за бредовый силлогизм?» - думалось Анне.
Нерешительность способна сбить с толку только того, кому предоставлен выбор. У Анны же его не имелось. Позитивного, по крайней мере. Избрать тюрьму – в её случае значит сдаться недугу, проиграть в битве с собственным демоном.
Скоро она была внутри.
Аккуратно нашпилив тонкий лист талона, Анна сняла плащ. Медленно, боясь словно спугнуть спиритический дух, повесила его. Чуть прихорошилась, разглядывая из-мученное молодое лицо. Чистое, ровное зеркало вторило ей – «ты красивая», получая в ответ ярое не согласие в гримасах раздражения и усталости.
Она уселась на диван, приняв удобное положение в кратчайшие сроки. Минут этак за пять.
- Ну, хорошо! – сказала она вслух и тут же задрожала, смутилась, залила глаза и щёки красным.
«Какой же вздор, беседовать с комнатой!» - твердила про себя, подумывая вы-рваться отсюда, однако что-то, возможно, желание избежать непонимания и суда со сто-роны ожидавших её в холле десятка пар глаз, а быть может, лёгкое, еле слышимое дыха-ние, ощущение некой силы, пропитавшей каждый уголок кабинета, не выпускали рук её от подлокотника.  
«В конце концов, я способна беседовать с собой в мыслях сколь угодно! Почему бы не попробовать всего-то озвучить их, придать мыслям голос»? – решила она и загово-рила.

5.

- Здравствуйте доктор Хэпберн. Меня зовут Анна. Я очень надеюсь на вашу под-держку и помощь, - начало было положено.
- Ммм… Наверное стоит прежде поведать вам о себе? – спросила  она и доктор Хэпберн был не прочь.
- Мне двадцать восемь лет. Я родилась в самый тихий из месяцев. Ноябрь. Когда убранная листва уже не шелестит под ногами, дожди замирают в ожидании холодов, а голоса зимних стуж ждут своего часа, набирая силу.
Я была поздним ребёнком, наверно даже запоздалым. Потому моё появление уже не могло спасти разваливавшийся брак родителей. Мы остались одни. Я осталась одна. Возможно, именно моё одиночество стало первичной причиной, толчком для развития заболевания, а значит, и привело к вам. Банальное предположение.
Впервые симптомы проявились, когда мне было 14. В год десятилетия ввода запре-та на мой недуг, в месяц, когда были изобретены прививки против него, что впрочем, не способны, как вы знаете, помочь уже заразившимся.
Ночью. Это было ночью. Я решила тогда, что мысли пришли из сна, но и, про-снувшись, не могла избавиться от них. Моё сознание, заговорённое словно, не слушая мольбы сердца, сдержанных призывов разума, твердило неугомонно одну болезненную фразу: «ты умрёшь». А я… Я не хотела слушать его, но больше не желала вслушиваться, верить,  принимать истинность утверждения – возможно, единственно истинного в нашей жизни. Каждый смертен – кто способен возразить тому?
Затем были рыдания, боль, страх, отчаяние, смирение и снова небывалый доселе, невыносимый страх, разрывавший меня изнутри, ибо побороть его до конца впредь нико-гда не удавалось и не удастся, понимала я, отныне и вплоть до самой смерти. В общем полный набор, испытываемый однажды каждым.
Конечно, открылась матери. Загнанная, потерянная, брошенная и чуждая сама себе, как последний зверёк вымирающего вида, я стонала в объятиях её. Она призналась, что раньше, когда-то давно, ещё до запрета и ввода наказаний, ей приходилось переживать нечто подобное. Однако впоследствии, болезнь сошла на нет, особенно после постановле-ния. Она сказала, что взрослые быстрее могут отказаться от принципа, убеждений, а ино-гда даже излечиться самостоятельно, если так угодно обществу, если от этого жизнь ста-нет чуточку легче. Молодые же склонны надеяться и верить. Потому им нужна помощь в преодолении таковых проблем.
С каждым прожитым днём я всё более углублялась в первую, роковую мысль, из которой, так словно раскрыли ящик Пандоры, посыпались десятки и сотни новых, что порождали вопросы. Вопрос за вопросом, дилемму за дилеммой: «зачем тогда я? для чего? есть ли смысл в моём появлении на свет? и, в конце концов, кто я есть на самом деле и что есть мир?» Я буквально пожирала себя вопрошая и не получая ответов. Настоящее самоедство… - Анна  вдруг перешла на повышенные возбужденные тона, но в ту же секунду притормозила себя, положив руку на лоб. Периодами она слегка дотрагивалась до правого бедра, как будто оно болезненно ныло, и одёргивала юбку, опасаясь того, что та способна без её воли на то задраться выше положенного.
- У нас был знакомый врач, - продолжала она более сдержанно, - когда мне стукну-ло 16, мать решилась отправиться со мной и ворохом моих опасных вопросов к нему. Не гласно, втихую, когда на дворе было уж за полночь. Оказаться из-за меня в заключение ей не хотелось, так же как и отдавать меня в государственную психушку.
Сдержанно выслушав мой рассказ, он молча, ни говоря, ни слова взял лист бумаги и вывел на нём, печатью чёрной будто пригвоздив мне приговор, строгий и точный диаг-ноз – всего одно слово: «Рефлексия».
Ст. 13, часть 1: Индивид, уличенный в рефлексии, обязан нести наказание в виде лишения свободы от 5 до 50 лет в зависимости от характера надуманных выво-дов, порождённых социальным заболеванием и степени их несоответствия гумани-стическим устоям и идеалам существующего общества, моды и всякой прочей безо-пасной тенденциозности и конъюнктуры, либо, в силу своего несовершеннолетия, подвергнуться принудительному лечению в государственной психлечебнице вплоть до срока достижения им возраста инициации в социум, с обязательным досмотром субъекта в течение последующих десяти лет в государственных учреждениях соот-ветствующего профиля.
Изучив уголовную статью, мать рыдала всю ночь. Я запомнила её, как стихотворе-ние, наизусть. Все знали, что из ссылок не возвращаются, потому как, попав в одну ссыл-ку ты неминуемо перенаправляешься в другую, а за ней в третью и так до тех пор, пока вовсе не забываешь откуда ты пришёл. Сеть запутывает, опутывает сетью и не отпускает. А из государственных лечебниц выпускают полудеградировавших уродов, не способных мыслить. Их, как правило, распределяют на фермерства, где излечившиеся приравниваются к скоту.
Мы решили молчать.
Молчание.
Silentium.
Я решила замолчать навсегда, отдавшись на поруки мыслям и снам, где лишь и от-дыхало моё скованное сознание. Расслаблялось, снимая цепи, разминало чуть свои затёк-шие, почти атрофировавшиеся члены. Несколько лет, тысячи дней – уста мои были сомк-нуты и мертвы для слов, - Анна говорила вольно и легко. Слова вылетали ордами птиц, живших век в неволе, на острове жестяных клеток. Два часа пролетели махом, мигом, вздохом. Скоро ей казалось, что доктор Хэпберн ходит по комнате, и она поднимала глаза, что упирались часто, не моргая в пол, чтобы уловить движение, но от него всегда оставался лишь манящий шлейф. Под конец первого визита, она уже вовсю советовалась и переспрашивала своего доктора, в существовании которого всего пару часов назад сомневались.
- Да? Вам кажется, что восьми посещений будет достаточно? – спросила она перед уходом, - Хорошо. Я согласна. Знаете, отчего-то я доверяю вам. Доверила бы всю себя… - Анна взяла чековый бланк со стола казнённых талонов визита, насаженных на кол, и за-полнила его самостоятельно: восемь занятий, по три часа, дважды в неделю… по цене од-ного.
- До встречи доктор Хэпберн. Я знаю, знаю, что вы будете меня ждать! Что? Ко-нечно, верю! Вы обязательно поможете мне. До свидания! – она выпорхнула из кабинета, на ходу застёгивая плащ, мчась к Гитфрид.
- Вот, - сказала, шлёпнув оплаченным бланком о стол.
- Хорошо, я вижу, доктор Хэпберн и его методы, пришлись вам по душе? – спроси-ла её по-приятельски Гитфрид.
- Да, - тихо ответила Анна, чувствуя некую вину за свою прежнюю не сдержан-ность, - Спасибо! – сказала она сияющая и, подмигнув своей подруге по соглашению их безмолвному, но столь понятному обеим, ушла, взметнув подолом летящей мантии лёгко-го одеяния.   

6.

И визит за визитом она говорила, разговаривала, молвила, все, что знает о себе, всё, что думает о мире и людях. Десятки тысяч слов томившихся доселе зубами сдерживаемые, неслись навстречу слуху и понимания. Казалось, доктор Хэпберн не только не считает её больной, но и сам волен вести рассуждения подобные тем, что хранила в царстве молчания Анна. С каждым новым рассказом, она чувствовала усиливавшееся родство между ними, что было и до того, конечно, и лишь ждало их неминуемей встречи, дабы проявиться, прорваться. Почти во всём он соглашался с ней, а если не соглашался, то пытался вести обстоятельный спор, совсем не запрещая ей мыслить о себе, быть честной и прямолинейной, выводы собственного анализа перено-сить на мир.
- Да, вы правы, всякий раз дойдя до предела какого-либо рассуждения я приходила вновь к мысли о смерти, так как всякие предположения казавшиеся до поры истинными, служащими опорой не выдерживали испытания саморефренцией, либо рушились в невоз-можности их прижизненной проверки. Тогда истины вновь обращались в пустотелые слова, сплошь метафизику и не сносную абстракцию, и лишь смерть казалось единой, цельной, максимально правдивой. Нет, это не какой-то извечный пессимистический фатализм, напротив, однажды через явление смерти я прониклась вдруг очередной абстракцией, что в силу пробудившийся интуиции, какого-то сверхчувства, показалось  мне вполне приемлемой, спасительной даже.
Я выходила из дому, когда из соседнего подъезда вынесли гроб с мертвецом. Орке-странты отстраивали инструменты пред исполнением своего ужасного марша, со всего двора собирались люди, родственники начинали плакать, готовясь к прощанию, в общем, всё как всегда. Я подошла ближе. Хоронили бабулю, хорошо знакомую мне. Всё детство она приглядывала за мной, днями мы сидели на лавочке, болтая о всякой чепухе, грелись на солнышке, смеялись. Когда я чуть подросла, мама рассорилась с ней, наверное, из-за ревности и запретила мне общаться с «противной старухой», как она выразилась. Позже я долго корила себя за глупое послушание её указанию. Бабуля ведь в действительности была прелестна и ещё долго здоровалась и потешно подмигивала мне при встречи без ма-миного присутствия. К концу жизни, в течение нескольких лет она совсем не выходила из дому.
Настал день, и она умерла. Я узнала о том, когда увидела знакомое лицо в по-смертной страшной маске. Слёзы покатились как-то неумело, я застыла, и стало больно дышать. Я, отчего-то, и по сей день дико стесняюсь своего состояния, пребывая на про-цессиях подобного рода.
Хотелось броситься к ней и целовать. Зацеловывать, отдавая последнее тепло губ телу, уходящему навеки в холод. Пробившись чрез толпу родственников, знакомых и со-чувствующих, я, наконец, оказалась перед гробом и вдруг замерла, не в состоянии при-близиться и тем более уж припасть губами к этому… к этому незнакомцу, Чужому в об-лике той самой, моей, если хотите, бабушки.    
Погладив по руке умершего, - Анна снова неосознанно провела ладонью по своему бедру, - я отпрянула и ринулась вон. Оглянувшись, ещё раз убедившись в достоверности моего чувства, вполне сформировавшегося не аффективного, стойкого и чёткого, я вновь зарылась в толпу.
Позже, поздно вечером для объяснения его пришли слова. И вот в чём дело, - Анна на секунду замолчала, а потом, будто вспомнив что-то, и/или собравшись с силами, продолжила.
- Скажите, разве вы никогда не замечали, все вы видевшие лица мёртвых, до чего не похож почивший человек на себя при жизни. И дело не в физиологических особенно-стях обескровленного организма, не в типичном исхудании, побледнении. Я говорю о чём-то неуловимом, необъяснимом словами, о том портрете, что хранит ваш глаз для каж-дого человека. Он меняется с годами, он способен отражать, возможно, некую сущность человека, ту, что вы выбрали сами, в ходе дружбы, бесед, ссор, совместных переживаний. Так вот её портрет - посмертный представленный перед нами в последние минуты перед погребением, совершенно не согласовался с тем, что застыл в глазах моих. Вспомните, вдумайтесь доктор Хэпберн, как меняется облик мертвецов! Он становится загадочно чу-ждым, отчего не грешно тогда и вгрызться в общий ход траурных воздаяний кощунствен-ными предположениями о подмене… - Анна снова замолкла, в ожидании ответа. Доктор Хэпберн согласился.
- А вдруг она и вправду произошла, эта замена!? Что если кто-то или что-то подме-няет сущностный, настоящий лик его временной никчёмной прижизненной подделкой. Что если таким образом, посредством видимого несоответствия нам даётся намёк и право предположить, что человек не умер… Сам человек не погиб, но лишь его двойник, кукла, нечто в нём несущественное, что и должно было в прах обратиться! Истинный же человек – жив! Жив более чем мы! Что если это знак в их непреходящей чреде, указывающий на нечто еле видимое вдалеке, там за пропастью бездн…
Я помню также, как хоронили мальчика - моего одноклассника, погибшего в со-всем юном возрасте. Его мать не способная приблизиться к его мёртвому телу, в слезах билась и так и кричала: «Нет, это не мой сын! Не мой! Где мой мальчик?».
Эта маска, лицо человека – подделки сотканного для смерти, принимает унифици-рованный, какой-то слишком объективный, человеческий вид. Она гениально высвобож-дает из его граней, как второстепенные, ненужные, надуманные и привнесённые жизнью черты, так и исключительно истинные, врождённые, вплетённые навечно лики, освободив место лишь строгой симметрии костных выступов и углублений пустоты, сотворив лицо, теперь воспринимаемое всецело всеми – одинаково! Едино, от того, что никто из нас не знает лица своего. Найти его и имя с ним, а значит собственное я – не есть ли смысл жизни!? – вскричала и притихла вдруг Анна, слушая чутко с доктором их одно на двоих придыхание.
На втором и третьем занятиях они трепались без умолку, смеялись над тем, как часто мы ошибаемся в людях, соглашались во мнениях, находя столь много универсаль-ного в частностях, пытались собрать мозаику человеческой картины мира. Присваивали вещам характеристики им не свойственные и снова смеялись. Мечтали о том, что когда-нибудь всем, как и прежде вернут способность, а главное желание вот так вот непринуж-дённо вести дискуссию на любые темы, а не только одобренные культурой, авторитетом, чьим бы то не было или властью. Как таковой. Затрагивали темы трагические, рассматри-вали случаи вопиющей несправедливости, пытаясь докопаться до причин их появления, и порицали узколобых.
И только на четвертом сеансе Анна решилась признаться.

7.

Спустя час их беседы, протекавшей, как завелось в приподнятой обстановке, она нежданно помрачнела, запнувшись на полуслове.
- Пора сознаться и показать вам это, - сказала, опустив глаза. Сидя на диване, Анна медленно сняла колготки, как и всякая женщина крайне аккуратно, старясь не делать за-цепок. Затем встала и чрез несколько секунд нерешимости, задрала подол юбки, сняла, раскручивая долго повязку с бедра, стыдливо явив на свет глубокую неровную впадину на его поверхности - ужасную бугристую рытвину, упирающуюся конусом дна в кость. Заросшая дыра в ноге ужасно деформировала её, визуально искривляла, уродуя красивое бедро с любого угла.
- Да, вы правильно сказали. Именно это слово, - заговорила Анна, - Именно это странное отклонение. Аутофагия.
В день, когда я запретила себе говорить, моя мать пророчески произнесла: «Когда-нибудь тебя изведёт твоё молчание и тебе придётся сделать что-то страшное, чтобы спра-виться с собой…» Через семь лет, когда мамы уже не было в живых, через сорок дней по-сле её погребения, я впервые предала себя, предалась, продалась, но не словам.
Я молчала семь лет! Не проронила ни слова на похоронах матери, когда мой уха-жёр звал меня замуж, я молчала, не дав ответа и, наконец, не выдержав такого испытания, заговорила! Но на совсем другом языке! Я задыхалась, понимаете! – лицо Анны подёрну-лось, глаза наполнились слезами, губы кривились в речи,- Тысячи мыслей, миллионы слов, бесчисленное множество образов рылись в моей голове. Голодные, озлобленные своим заточением, они сжирали меня изнутри, подводили к грани, за которой лишь смерть. Страшная, мерзкая, низкая смерть от собственной руки! Я этого не желала. Тогда мой организм, само тело подсказало, что делать, принеся себя же в жертву, отдав на рас-терзание.
Я занялась самоедством.
Взяв кухонный нож, голая, полуслепая от жара и бреда, промёрзлой, сырой ночью в преддверии зимы, не издав ни звука, ни писка, ни жалобного стона, я вырезала из своего правого бедра кусочек плоти. На кончике ножа он казался таким нежным, живым и пульсирующим. С него капала кровь на то же бедро откуда он взялся. Тёплое, сырое и ещё совсем живое мясо я заглотнула разом и принялась жевать. Усердно работая челюстями, разминая каждую жилку. Я сидела на кухни с ножом в руке, голодная и успокоенная, закатив глаза в блаженстве, подобно алкоголику, выпившему рюмку коньяка  после долгой завязки, почувствовавшему тепло, разливающееся по всему телу, отчего дрожь проходит от виска до ягодиц, отчего становится вдруг так спокойно и тихо – там глубоко внутри, где вечно воет и гудит какой-то злобный механизм.
Я испытала тогда невыносимое удовольствие. Чрезвычайно сильное и настолько долгожданное, что самой себе не хотелось признаваться в этом. Но после - жуткий стыд, гадкий, въедливый! Он не покидал меня, преследуя повсюду, вызывая одни и те же ассо-циации, направляя мысли в одно сточное, смердящее русло. При виде сырого мяса на прилавках магазинов иль по телевизору меня тут же тошнило, когда кто-нибудь при мне поглощал готовые мясные блюда, мне казалось что едят куски меня. Я словно юный она-нист, стыдилась греха своего впервые испытанного, и более стыдилась того, что отныне меня тянуло к нему ещё сильней. Как наркоман, получивший лечение и сорвавшийся оди-ножды, я не знала что делать, к кому обратиться, как вести себя дальше, кому признаться!
Дальше же последовала долгая трапеза длинною в год, где главным блюдом была моя собственная плоть – горячее, сочное, молодое мясо этого бедра, - Анна взирала на свою ногу с нескрываемым отвращением, желая отказаться от неё, будто стереть вместе с ней из своей памяти отвратительные моменты, следы роковых ошибок.
-  А потом, - лишь теперь она дала волю слезам и они полились, быстро спадая с подбородка на грудь, - уткнувшись лезвием ножа в кость, я поняла, что излечилась от сво-его недуга. Весь год я не думала ни о чём кроме своего тела. Стоя перед зеркалом, я, сма-куя, представляла, как съедаю части плоти моей, одну за другой, пока не исчезала вовсе, закрывая глаза в сытой истоме. Каждую неделю я ждала воскресения, каждое воскресение – вечера, вечером – ужина, главного события моей жизни… и кусочек мяса вместе с ним. Но услышав отхруст кости в один из таких вечеров, я осознала вдруг, и желудок мне в том помог, что сыта. А наевшись, поняла, что целый год только и занималась самопожиранием, совершенно не предаваясь привычным тягостным раздумьям, забыв о Рефлексии. Приступы её кончились в один момент, я и не поняла когда. Просто исчезли, забрав и память о них. Говорят так выходят из комы.
Замотав ногу повязкой, которая некогда служила мне кляпом, я начала новую жизнь. Свежую, здоровую жизнь, - Анна продолжала рассказывать о том, как она устрои-лась на работу, о том, как легко ей стало жить, о том, что люди впредь начали понимать её и что самое главное – она их тоже, но слёзы лили и голос дрожал.
Не переставая бормотать, она глядела в пропасть бедра, словно полагая, что оно за-растет уговорами, когда по омертвевшим краям впадины пробежал холодок. А затем, она ощутила, затаив дыхание, будто что-то пронеслось над уродливой ногой, коснувшись её чуть, слегка задев. Нежная, шёлковая ткань ласкала рану, заботливые прикосновения гладких пальцев внушали спокойствие.
- Не жалейте меня доктор Хэпберн! Не надо… - вторила она и шептала, мечтая о его объятиях, закусывая нижнюю губу, запинаясь на полуслове, желая продлить сей стра-стно - остранённый момент, как можно дольше.
С того дня Анна больше не одевала повязки.

8.

Их седьмая встреча пришлась на вечер. Анна добралась до клиники чуть раньше.
- Привет Гитфрид, - сказала она, навалившись туловом на высокий стол регистра-тора,  из-за которого человек выглядывал, как из окопа.
- Здравствуй Анна! Как идут ваши дела?
- Неужели по мне не видно, что как нельзя лучше! Просто прекрасно! – Анна и вправду сияла. Такое количество благодушия она не раздаривала с детства.
- Я очень рада за тебя. Когда мы виделись впервые, ты больше походила на дикого зверя, вывезенного из джунглей в мегаполис!
- Я знаю, знаю. Я и была диким зверем, сбежавшим из клетки.
- Сегодня предпоследний… - грустно сказала Гитфрид.
- Да ещё пара приёмов и всё. Однако я надеюсь, что наше с вами общение не обор-вётся вместе с окончанием… лечения, - Анна до сих пор стеснялась такого бесцеремонно-го слова.
- Наше с тобой возможно и нет, но вот доктор Хэпберн…
- Ты что-то знаешь, он собирается уходить? – Анна испугалась, как в первый день.
- Можно записаться на приём в конце концов!? Вам здесь не кухонные посиделки! – в ухо Анне уткнулось возмущение. Она и не заметила, как за спиной образовалась не-большая очередь молодых истеричек.
- Извините, - сказала она, ретировавшись в сторонку.
- Я потом расскажу тебе, - крикнула ей Гитфрид, - Пока иди на приём, - слала она слова вдогонку почти скрывшийся в темноте коридора Анне, захваченная в плен гамом нетерпеливых пациентов.
Кабинетные сумерки не позволили Анне, как всегда непринуждённо начать беседу.
Спящие предметы умиляли взор, а тихо заползавший свет осеннего неба, сбежав от кутавших его карамельных облаков, сыпался с поддонника бледно-жёлтым песком.
Кто-то поднёс к губам её палец, и Анна замолчала на полуслове. Впервые обойдя стол доктора Хэпберна, она пробралась к окну, что выходило прямиком на набережную.
Деревянные лодочки колыхались у берега, вяло имитируя намерение сорваться со своего поводка. На самом деле все судна устали от воды, ставшей вдобавок к мутности своей, ещё и попросту холодной и засыпали в конце октября, чтоб не видеть льда. Мерт-вую воду они не любили.
Пристань безлюдна. Мутные воды гипнотически уносили вдаль. Извечный пейзаж и молчание способны рассказать порой много больше, чем горы слов.
На безмятежной водной поверхности появился огромный пульсирующий круг. Ровный, возникший ниоткуда, как выдох подводного монстра, он, угасая, образовывал центрированные кольца. Он показался крайне самостоятельным. Появившимся по собст-венной воле, без какого бы то не было внешнего воздействия.  Не успела, однако Анна подивиться нежданному кругу, как в отголосок ему в пересечении с его кольцами возник второй, такой же большой, живой, манящий.
И стоило угаснуть одному, как второй начинал дышать, рисуя новый круг на воде.
Она обняла себя за плечи, чувствуя тепло дыхания, ласкавшего затылок.
Круг порождал круг, игру подводных пульсаций, течений единой мысли. Они стремились друг к другу, давали сил и поддерживали, делясь волной, чтоб те не затухали вовсе. Как прикосновение желает своего отражения, как взгляд приманивает взгляд, как поцелуй порождает поцелуй. Его поцелуй…
Она снимала вещь за вещью пока не осталась одета лишь в темень.
В ту ночь Анна не вернулась домой. Не сомкнув очей, не сказав ни слова - от суме-рек первых до самой зари, она оставалась с доктором Хэпберном.                                                        

9.                                                      

В тот ноябрьский день – в день их последней встречи, наверное, она поняла всё сразу, не успев разомкнуть глаз, потому как, в своём последнем сне видела мать.
Она ни шла, но бежала в клинику, забыв о работе, об усталости забыв.
Отворив двери в семь утра, как в тот самый день, их первой встречи, Анна не за-стала людей.
- Гитфрид! – крикнула она, - Где ты? – Гитфрид была на месте, но взора не подня-ла.
Анна метнулась в коридор. Дверь за дверью, табличка за табличкой она пробира-лась чем дальше, тем медлительнее, заранее зная исход.
Таблички на двери не было. Безымянная дверь, как могильная плита ждала своего крика.
Анна сдержалась. Она проверила каждую гробницу, каждый указатель, но надписи «доктор Хэпберн» не нашла нигде. Ворвалась в знакомую дверь.
Провожая последний талон на казнь, поранилась. Тяжёлая капля крови пала на пол.
- Здравствуйте! – звучно ринулась она к столу, но в ответ не получила, ожидаемого приветствия.
- Здравствуйте… - повторила робко, оглядываясь по сторонам, заныривая взором за шкаф, под стол, себе за плечи. Вдруг хитрый доктор…
…отошла пятясь ко входу и хорошенько, не веря в отсутствие его, оглядела поме-щение.
Шкафы, набитые мёртвыми книгами смердели; пустующий стол не жаждал встреч; телефон на нём – разговоров; светлые стены, готовы были обрушиться; не задёрнутое ок-но открыто в ожидании камня; мягкий диван всем видом своим гнал пациента… В комнате было пусто.
Её встретила безмолвие, безлюдный лад покинутых вещей. Где есть жизнь, но нет человека.
Испугавшись узренного, Анна подбежала к окну.
Большущий круг на воде расползался по глади, разрешая новому вынырнуть из се-бя же. Так оно и было. И пульса битие - чёткий удар запустил строй новых волн, дав на-дежду. Осталось лишь дождаться, когда появиться ещё один, такой же живой, такой же дышащий, тот без которого первый теперь немыслим, тот без которого первому и не было нужды появляться.
Но его не было. Нет.
Последний дивный круг утих и утопился, так и увидев двойника своего, не пере-плетясь с ним кольцами в прощальном воздаянии.
Анну пошатнуло. К горлу подступил ком не вырванных криков, не внятных меж-дометий, стандартных вопросов. Отвернувшись резко от окна, как от зрелища неперено-симого, она облокотилась о стол. Посреди него лежал листок бумаги и подле стержень от ручки, где чернила, приспустились вниз, оставив еле заметный след на прозрачной по-верхности своего сосуда, вместилища жидких слов - их первичной основы.
««Анна! От твоего заболевания нет лекарств и быть не должно! Молчать нельзя, но и не услышанным быть трудно, тем более, что большинство слышат лишь то, что должны или хотят в лучшем случае.
Спасение в одном – пиши. Записывай все, о чём ты думаешь. Веди дневники, сочиняй рассказы, твори текст и будь им. Заклинаю, не переставай задаваться вопросами, даже если на самый простой из них ты так и не найдёшь ответа.
Поверь - записанное сохранится навсегда, сказанное улетучится в мгновение. Мысль изречённая есть ложь, но мысль, записанная её самый верный отпечаток.
Наша кисть, как проводник, переносит диктовку образов в слова намного точнее. Вспомни, разве не приходилось ли тебе записывать проговорённое ранее и вспомни те-перь, как сильно сказанное менялось при письме, как ближе оно становилось к истине. Но помни, писать надо, обманывая язык, не идя у него на поводу. Ищи свой язык. Потому не в угоду, но поперёк. Так, как желаешь. Только, так, как желаешь. Найдёшь – спасёшься! Помни о смерти.
И знай ещё одно:
Есть имя. Только имя на обложке.
Там, в пограничной зоне, между ёмкостью для содержаний и тем, что призвано на-полнять её не пристанно.
Попасть внутрь - значит быть захваченным единым сюжетом, логикой, фабулой, развязкой и финалом. Поддаться законам, по коим мыслит и живёт деятельный массив звукопечатных знаков, получив роль и необходимые одежды. Инструкцию со сценарием.
Потому тот, что способен задаваться главным вопросом, всегда на краю. Тонкой линии обрыва. Той глади воды, черпаемой нашим взором, что никогда не узнает ни дна, ни неба. Как влюбленный во смерть, но не могущий быть с ней, ибо со смертью исчезает и сама смерть. Как то воспоминание, что по прошествии лет застряло между фантазией и тем, что было на самом деле. Возможно прошлое лишь иллюзия. Вернись назад, таким бы оно предстало перед нами? Было ли то, о чём мы мечтаем в воспоминаниях наших.
Мы ли это были…Жили ли мы в прошлом, живём ли сейчас? Кто разберёт.
Забудь обо мне.
Я круг на воде»».

10.

- Анна! Анна ты здесь? – кричала Гитфрид, обыскав всё помещение клиники в её поисках, - Где же она? Ты не видела тут женщину? – спросила она уборщицу, спешащую домой. Клиника закрывалась, и все сотрудники давно разошлись. И только Гитфрид оста-валась в здании, пытаясь разыскать Анну.
- Да тут за день столько этих припадочных бывает, - ответила уборщица.
- Нет! Ну, такая, высокая, светлые волосы, всё время в плаще приходила, - вопро-шала Гитфрид.
- Убрала все кабинеты и залы, но такой красавицы не видала!
- Что ж, может и вправду я не заметила, как она ушла, - рассуждала Гитфрид, в по-следний раз решив проверить бывший кабинет доктора Хэпберна, - И не удивительно, если не попрощалась… Бедняжка, такой удар. Ведь сроднились они, видно было.
Гитфрид печально осмотрела пустой кабинет, подернувшись чуть от могильной тиши. Подошла к окну. Безмолвные чёрные воды поили темноту. Ровная мокрая гладь стелилась асфальтом. Гитфрид вздохнула. Повернувшись, она увидела на столе стержень от ручки.
«Наверно доктора Хэпберна. Оставлю себе на память» - решила она и сунула перо в нагрудный карман халата.
Свет погас. Светило отключилось, за ним и все его придворные, погасив апарта-менты каждого из кабинетов. В поликлинике осталась лишь Гитфрид. Спешно собираясь домой, она накинула куртку поверх халата, схватила сумку, ключи от здания и гулко раз-дирая тишь звоном каблуков направилась к выходу. Но, не дойдя пару метров, останови-лась. В коридоре послышался какой-то шум.
- Тут есть кто-нибудь?
«Тут есть кто-нибудь» - срикошетило эхом.
- Есть кто, спрашиваю?! Люююди!
Silentium.
«Значит, показалось» - подумалось ей.
День заканчивался, как и всегда в суетной спешке, нетерпеливом стремлении ско-рее оказаться дома.
Но, будучи почти на улице, Гитфрид тревожно ощутила, что, что-то не так. Вер-нувшись к зеркалу, что висело на стене у самого выхода, рывком распахнула куртку.

Два дивных чернильных круга, вальсируя будто, иль расплываясь в улыбке - дер-жась друг за друга, растекались на белом.

18-11-2017

 

Новое на сайте:

Отправить свое произведение

Вход



Регистрация

*
*
*
*
*

Поля помеченные звездочкой (*) обязательны для заполнения.)

Яндекс.Метрика