18+

Кто на сайте

Сейчас 115 гостей онлайн

Сергей Лысенко. Отрывок из повести «Самый лысый»

Обсуждения / Студия прозаика

 

- Пятерка? Ты пятерка?.. А идешь как восьмерка…
Так говорил он.
Кто?    
Что? Где? Когда?
Я нахожу себя в трамвае. Вот этот урод, забился в угол, руки цепляются за поручни.
Труба зовет.
Куда? Разве сейчас мой выход?
Передо мной сцена. Там прыгают. Зайчики. Солнечные. Я слепну во все глаза. Шатаюсь. Лево руля, право руля. Куда? В меня плюются звуком. Вовсю.
Гул. Он врывается в голову. Слишком мягкий череп. Тряпка тряпкой.
Я – тряпка?
Меня рвет изнутри. Разрывает. В. Клочья.

Давно это было.
Трамваи. Они ещё ходили своим ходом. Такие молодые. Ни одной морщины.
Он ходил внутри.
Кто?
Самый Лысый.
У него хватало волос. Он носил целую связку на голове. Пользовался заколками и резинками.
Резинками.
Когда Самый Лысый говорил, они вылезали изо рта. Пахли. Мятой. Лимоном. Дыней.
О чем он говорил?
Слушали его или нет? Ведь он не был премьером или контроллером.
А может, был?
Билборды показывали его сосредоточенное лицо.
«Страна нуждается в армии любовников»
Так писалось на щитах. Мечи никто не подписывал.

Трамвай всегда подбирал меня по пути на работу.
Я работал?
Очень может быть. Работать тогда было престижно.
- Ты работаешь? - спрашивали прохожие. Они ходили по улицам без дела. Своим ходом.
- Почему нет, - говорил я. – Мне бывает скучно.
- Вау! Супер! Круто! – говорили они. И шли дальше.
А трамвай подбирал меня, он знал, что я немного спешу.
Немного.
Спешу?
- Куда ты спешишь? – спрашивал Самый Лысый.
Он незаметно подсаживался рядом. Прижимался ко мне. Как принято в трамваях.
- На работу, - говорил я.
- Ух ты, - говорил Самый Лысый.
Ему было фиолетово. Не уверен, что ему доводилось работать.

- Стран много, - рассказывал Самый Лысый. – О некоторых так забывают, что не рисуют на картах.
Однажды он ехал в трамвае.
Трамвай звенел себе вперед. Скрипел и хлопал дверьми. По сторонам.
А Самый Лысый шагал солдатиком. Туда-сюда. Туда. Сюда.
Его походка возбуждала.
Пассажиры менялись на глазах. Глаза становились все шире, все больше, все глубже.
На одной остановке человеческая волна накрыла трамвай.
Капли оказались внутри.
Самый Лысый ни разу не видел таких людей.
Людей?
Глазастики. Везде были глаза. Зрачки. Веки. Ресницы.
Самый Лысый крутанулся настолько сильно, что случайно заколол нескольких.
Он извинился, но пассажиры не поняли его языка.
Они только подмигнули: глаз за глаз.
Самому Лысому пришлось отдать им свои глаза.
Бедняга.
Он ослеп не по-детски. Только дома он вернул себе зрение специальными упражнениями, накачав глазные мышцы.
Но пока он находился в стране, которую забыли поместить на карту.
Глазия.
Глазастики называли её так. Они показывали Самому Лысому достопримечательности, но он не видел ни черта.
Глазия.
Судя по звукам и запахам, она была прекрасна.
Глазия
Жгучие черные очи окружали его, взгляды могли разбить сердце любому.

«Качайте глазные мышцы», - говорил телевизор.
Реклама изображала Самого Лысого с бицепсами и трицепсами из глаз.
«Страну спасет новая точка зрения».
Новая.
Точка.
- Дайте мне точку зрения, - говорил Самый Лысый, - и я увижу весь мир.
Самый Лысый мечтал об этом.

Есть такие большие страны, что они просто не помещаются на картах.
Например, Сатурния.
Самый Лысый видел её на небе. Мираж.
Однажды трамвай ехал через пустыню. Он заблудился.
Было жарко и пыльно. Жутко хотелось воды.
Потом появились кольца.
Золотые.
Огромные как Солнце.
Они горели огнем.
Из них выскочили олимпийцы. Спортсмены. Черные.    
Люди?
Они изображали из себя львов, но их гривы были выбриты до синевы. От блестящих макушек веяло тьмой.
Они представились, сказали, что из Сатурнии.
Самый Лысый назвал свою страну.
Спортсмены не знали такой. Видно, она такой маленькой, что её поленились изобразить на их картах.
Сатурнию не изобразили по другой причине - она просто не влезла.
Таким образом, две замечательные страны ничего не знали друг о друге.
Ничего.
Нужно было исправлять ситуацию.
Самый Лысый отдал сатурнийцам свои волосы, которые пахли родиной.
Взамен он получил по лысине ваксовым блеском.
Он поклялся, что вернется с новой картой.
Позже он двинулся с трамваем назад. Следом за ними пошел снег.
В пустыне.

«Маленькую страну проще прокормить, - говорило радио голосом Самого Лысого. – Давайте уменьшим её».
На самом деле он хотел одного – чтобы Сатурния поместилась на карте.
Хотеть не вредно.    
Страна – не какой-нибудь огород. Кусок которого можно отдать соседу.
Страну принято беречь смолоду. От корки до корки. Всю территорию.
Сражаться за каждый камушек или кустик. Если найдется с кем.
Самому Лысому втолковывали это до потери пульса.
Но…
Но Самый Лысый был непробиваем. Как вратарь.
Он сам считался на раз-два-три - толкователем.

Меня выталкивают на сцену. Все те, кто ехали в трамвае. У них больше рук, больше силы.
Пятерка скрывается за кулисами, оставляя меня публике.
На растерзание.
Вокруг раззявленные пасти, раскоряченные когти и хвосты. Зал зеленый, словно футбольное поле.
Кто эти существа? Я видел их по телевизору? Видел во сне? В гробу?
Чудовища недовольно пофыркивают, они рыкают зрелища.
Потом потребуют хлеба.
Я знаю таких. И растаких.
Откуда мне известно все на свете?
Чем набита моя голова?
Это ящерики. Я определяю их по ацетоновому запаху изо рта и ряске на деснах.
Они командуют парадом, которым наращивают силы марионеточной сцены.
Сцены.
На ней светло и тепло на душе.
Под ногами самая твердь земли.
По сторонам кружится танец. Какие-то люди. Лысые. Лица смазываются на скорости. Их не отличишь друг от друга.
Меня обдает всеобщим негодованием.
Нужно начинать.
- Глазия, - говорю я.

Самый Лысый не видел её в профиль и анфас.    
А жаль.
Холмистая местность обнажалась со всех сторон, не зная об его слепоте.
Солнце ласкало Глазию мягким светом.
И она раскрывала все свои карты.
Раскрывала лесные объятия и потаенные пещеры.
Но Самому Лысому было лилово.
Он мог только слушать и щупать. Пока не уставали раковины и щупальца.
Тогда Самый Лысый закутывался в собственные волосы до утра.
И отключался.
Глазастики подсматривали его сон из-за угла.
Его сон.
В Глазии он сочился чудовищностью.
Самому Лысому снился трамвай номер 5 со змеиным хвостом и женской головой.
То есть все лицо было измазано косметикой и обрамлено кудрями.
Эта женщина. Эта змея. Этот трамвай говорил мало.
Например: «Типо-графия!»
Кошки, которые могли бы уничтожить чудовище, прятались по будкам.
Слова звучали слишком ужасно для них.
Самый Лысый бежал по трамвайным путям.
Но не от трамвая, а следом за ним.
Змеиный хвост щекотал его ноздри, поэтому Самый Лысый чихал на все.
Он чихал на кошек, а те кидались на него.
Камнями.
Рычали, что он грешник с ног до головы.
Самый Лысый говорил, что ищет клад. Говорил, что большой артист. Говорил, говорил…
А затем просыпался.

Глазия.
Она умывала Самого Лысого дождями.
Чистила зубы снежками, расчесывала ветром.
Она валила на него деревья, обрушивала балконы.
Лишь бы сделать ему приятно.
Глазия. Она любила Самого Лысого.    
Он отвечал тем же.
Украшал страну бумажками и пустыми бутылками.
Выпивал всю лишнюю воду из кранов.
Освобождал ветки и прилавки, предотвращая разные поломки.
Глазастики не всегда были им довольны, но всем не угодишь.
По большому счету Самому Лысому жилось хорошо.
Даже без глаз.
Но однажды он случайно наткнулся на дорогу домой.
Нащупал трамвайные пути. Лизнул и попробовал на зуб.
Он просидел там сто лет, пока не послышался звон Пятерки.
Трамвай номер 5, он подобрал Самого Лысого.
И повез на родину.

Он выкатывается со звоном на сцену.
Трамвай номер 5.
Специально для него всюду раскиданы рельсы.
Трамвай благодарно блестит, желтеет и краснеет. Это его цвета.
Трамвай - любимчик зрителей. Они готовы развинтить его на сувенирные гайки. Они питаются его игрой. Никогда не наедаются, ей всегда мало.
Вот одна зеленая девица с бретельками. Грудь торчит во все стороны. Спина покрыта татуировками. Она предлагает трамваю родить ребенка.
У другой ноги растут из ног. Она расставляет их тут и там. Словно точки над i. Целая армия ног, они растопчут любого врага.
У третьего такие мощные линзы в очках, что он испепелит каждого, кто попрет против трамвая.
Трамвай начинает материться, из его рта лезут жабы и змеи. Он прыгает кузнечиком и обзывает всех суками. Даже кобелей. Те ржут как лошади. Визжат как свиньи:
- Мы тебя переедим на хрен!
- Ящерики! - кричит он. - Собаку вам в рот! Один-один-один!
Спектакль превращается в цирк без дрессировщиков. Звери кусают клоунов.
- Я встречался с одним самолетом, - говорит трамвай, - Он обгонит ваш звездолет с завязанными глазами!
Ящерики рычат и рвутся на сцену. А внутри трамвая хохочет Самый Лысый.

Однажды в небе убили самолет.
Все копошились внизу, никто не додумался поднять голову с земли.
С Земли.
Кроме Самого Лысого.
Услышав вопль двигателей, Самый Лысый вышвырнул свою голову из трамвая.
Голову.
На ней уже были новые глаза, выращенные по возвращении из Глазии.
Куда мощнее старых.
Самый Лысый похлопал ими. И увидел.
Увидел, как из сопел самолета пошли кровавые струи.
Увидел убийцу, который пытался спрятаться в тучах.
Он убегал, сверкая пятками на Солнце.
Самый Лысый запомнил этот блеск.
Тогда самолеты летали настолько высоко, что казались мушками.
И вот одна мушка так и осталась лежать на небе.
А другая присела на тучу.
Она решила, что убийство сойдет ей с рук.
Но Самый Лысый вытащил из трамвая мухобойку.
Он размахнулся во весь рост – и прихлопнул мушку насмерть.
Дал ей сдачи.
Потому что убивать самолеты нельзя!
Возможно, самолет вез президента или киноактера.
Кто знает.
Или просто хороших пассажиров, среди которых не было ни одного террориста.
Все может быть.
Убивать самолеты нельзя.
Спросите у Самого Лысого.

Самый Лысый.
Он умел отвечать на вопросы.
Это случилось, когда я ехал на отдых.
В Костнию и Рыболовию.
Эта страна секунду назад образовалась на карте.
На Балканах не уследишь за появлением новых стран.
Самый Лысый сказал, что это вовсе не конец.
Сказал, что вскоре Рыболовия отделится от Костнии.
Рыболовия наполнена сербами и албанцами, рыбами и рыбаками.
Рыбаки – это боснийцы или черногорцы.
А может быть, венгры.
С каждым днем делить рыбу все сложнее.
Поэтому я должен спешить.
Иначе не найду места на берегу.
Моя голова будет лежать в Костнии, а ноги в Рыболовии.
Мало хорошего.
Я спросил, где ляжет он.
Где поставит трамвай?
Мой вопрос попал прямо в темечко.
Самый Лысый задумался, и трамвай задумался вместе с ним.
А я открыл новый роман Милорада Павича.
И читал его в тишине всю дорогу.
Если бы я только знал.
Если бы я только знал, что мой вопрос приведет к аварии.
Трамвай задумался до самой глубины - и споткнулся.
Споткнулся.
Он сошел с рельс. За окнами чернела и высилась Черногория.
- Эврика! – завопил Самый Лысый.
Мне показалось, что он увидел старую знакомую.
Имя звучало красиво.
Однако он нашел ответ на мой вопрос.
Наконец-то.
Самый Лысый сказал, что он ляжет здесь. Рядом с трамваем.
Пока я буду загорать и бултыхаться в Костнии и Рыболовии.
Ловить там рыбу и выковыривать из неё кости.
Хорошо придумал.

Я вывалился из трамвая, осмотрелся и направился вперед.
Солнце находилось с другой стороны Земли, а звезд было слишком много, чтобы ориентироваться по ним.
Я шел вперед, но вскоре опять увидел трамвай.
Получилось, что я намотал круг. Правая нога загребала сильнее остальных.
Внутри трамвая храпел Самый Лысый. Храп мог поднять любого.
Я снова двинулся в путь, на этот раз влево.
Однако через пару шагов наткнулся животом на ствол.
Это было ружье Милорада Павича.
На его голове красовалась шляпа из рыбьей чешуи, а на большом пальце ноги – женское кольцо.
- Демоны разговаривают с нами через храп, - сказал Павич.
А я думал, что это скрип усталого сердца.
- Этот храп слышно в трех государствах. Кто его владелец?
Я переложил в ухо Павича историю Самого Лысого.
- Если посадить на голову жирного медведя, он задержит рост лысины, - сказал Павич.
Вот зачем Павичу ружье.
- Возможно, - сказал он. - Я снял ружье со стены, услышав голос демона.
Не собирается ли он пускать оружие в ход, а Самого Лысого – в расход?
Павич улыбнулся полумесяцем, осветив пальму в бархатцах.
- Символ Черногории, - пояснил Павич.
Бархатистые оранжевые цветки зажглись как светильники.
- Но я иду в Костнию и Рыболовию.
По горечи на лице Павича я понял, что стране пришел конец.
Мы ехали слишком долго.
- Это её тысяча первая ночь, - сказал Павич, указав на пальму. - Несколько лет назад ракетчик Матея Иванкович привлек своим храпом натовского суккуба. Пальма выросла из человеческой косточки.
Мои глаза начали сочиться сном.
- Я всегда сплю на ней, когда иду на пляж в Сутоморе.
Павич нагнул пальму так, чтобы она превратилась в кровать. Я лег сверху, и бархатцы укрыли меня.
Утром черногорская пальма сбросила меня на землю.
Под ноги Самого Лысого.
Он обзавелся дырой в груди и шляпой из рыбьей чешуи.
- Костнии и Рыболовии больше нет, - сказал он.

На сцене гость из Костнии и Рыболовии. Такая страна.
Я знаю её. Я наполнен знаниями, как Онотоле… Но разве я бывал в ней? Разве мы знакомы?
- Очень приятно, - говорит Самый Лысый.
Он залез в самое ухо. Он и есть мое ухо. Пьет пиво весь вечер. Или пиво пьет его. Булькает между перепонок, потом бьет в голову. Удар, ещё удар.
- Ящерики, - кричит трамвай. – Этот костниец порвет вам щеки.
Кто-то вырывается на сцену. Он не добегает, падает… Снайпер?
Не беда - у толпы есть, чем бросаться. В трамвай летят кроссовки и мобильники.
- Онототе проклинает унылое говно! - орет он. – Один-один-один!
Гость из Костнии и Рыболовии, о нем забыли, потому что его нет на картах. Его нет в Интернете или в паспортном столе. Его нет на Земле… Матея Иванкович, отец черногорской пальмы… Что он забыл здесь?
- Герои бессмертны, - говорит Самый Лысый.
Матея Иванкович. Его голос громче шума дождя.

Однажды дождь полился на Самого Лысого.
Бомбил его весь день.
Капли взрывались на лысине, брызгали во все стороны.
Приятного мало.
А вокруг Самого Лысого шатался я.
Вода попадала в наши рты и глаза.
Мутная. Грязная.
Мы плевались на чем свет стоит.
Не могли глазеть и болтать в свое удовольствие.
Природа дала где-то сбой.
- Это не сбой, - говорил Самый Лысый, собирая лбом капли, - это Туча.
Именно так - с большой буквы.
Мы поднимали головы – вверху было черным-черно.
Даже днем над душой стояла тьма.
Бездонная как сон.
Черная как зубы.
Туча. Она лила на нас грязь.
Грязь хрустела на зубах и забивала глаза.
- Я проиграл ей в карты, - рассказывал Самый Лысый. – И теперь должен ей жизнь. Должен представление Должен…
Я мог помочь ему.
Самому Лысому, самому-самому.
- Если бы на картах были Глазия и Сатурния. Или Костния с Рыболовией. Туча пролетела бы. Куда-то в Россию.
А так она разверзлась дождем. На голову Самого Лысого.
Будь у него волосы, он принял бы весь дождь на себя.
Самый Лысый сумел отрастить себе глаза, но не шевелюру.
- Перестань, Туча, прекрати, - сказал я. - Будет тебе представление.
- Теперь и ты мой должник, - сказала Туча.
- Договорились, - сказал я.
Туча резко побелела и направилась в Россию.
- До скорого, - попрощалась она.
А мы сели думать. Оставалось только найти точку опоры.

Мы нашли Пятерку в поле.
Трамвай как-то отъехал на пенсию. И мы больше не виделись с ним.
Он поселился в метафорической норе, куда мы и провалились.
- Лучи поноса! - завопил он. – Один-один-один!
Трамвай обитал тут, никого и ничего не трогая. Кроме романа Милорада Павича.
- Я принес тебе завтрашний хлеб, - сказал Самый Лысый.
Он залепил рот трамвая тестом.
- Онотоле как бы следит, - сказал трамвай, прожевав. – Полижешь октаэдр? Семь-семь?
Почему нет? Мы кивнули свысока, и трамвай вывалил на стол октаэдр.
Он был холодным и кислым со всех сторон.
Пятерке понравилось, нам – меньше, но мы практически не кривлялись.
- Хорошо, - сказал трамвай, – приходите завтра. Это будет наш последний бой.

Однажды Самый Лысый забаррикадировался в трамвае.
Трамвай окружили милиционеры с матюгальниками и мигалками.
Они были такими злыми, что разнесли ночь вдребезги.
Они испортили народу сон.
Сон стало противно смотреть во второй раз.
Недовольные люди выкатились из постелей и окружили милиционеров по самые не хочу.
- Тише! – громко кричали разбуженные. – Уйдите - и не мешайте нам. Лучше бы наловили бандитов.
Менты заявили, что самый страшный бандит сидит в трамвае.
Они имели в виду Самого Лысого.
Самого-самого.
- Не может быть, - возразили люди. – Самый Лысый – никакой не бандит.
Я был в первых рядах. Я повесился на шею капитана. Как медаль.
- Не троньте его, - сказал я.
- Мы должны, - сказал мент. – Потому что он стал преступником.
- Что он сделал?
- Подъем с переворотом.
Плохо дело.
Все случилось на Турнике. На главной улице города. Она настолько пешеходная, что оттуда выгнали Пятерку. Самый Лысый ходил туда один.
На Турник.
Тем вечером он разминался вовсю.
Крутился словно бизнесмен.
Подтягивал зевак до своего уровня.
Все смотрели, как он зависает на Турнике.
Но потом он поднял ноги слишком высоко. Подтянул живот к перекладине. И перевернулся.
У него получился переворот.
Переворот.
Наблюдатели ахнули. Кто-то позвал ментов во всю глотку.
Самому Лысому пришлось смываться.
Бегал он быстрее некоторых. Знал проходные дворы, как пять пальцев об асфальт.
Когда завизжала сирена, он уже прятался в трамвае.
- Мы выкурим его оттуда, - грозился капитан.
- Здесь не курят, - сказал трамвай. – Один-один!
Он прикрывал Самого Лысого своей обнаженной грудью.
- Сиськи, - пояснил он.
Менты не умели бороться с такими. На любом ринге.
Трамвай задержал атаку до неприличия.
Пока в небе не появился самолет.
Он подхватил Пятерку и улетел куда-то.
В Сатурнию?

Раньше Сатурния была маленькой.
Она ничем не отличалась от других стран.
Ходила себе в школу, дружила с подружками.
Играла в куклы, прыгала через резинку.
Резинка.
С неё все и началось.
Подружки подняли её чересчур высоко. Поэтому юбка Сатурнии взлетала до самого неба.
Но дворе пахло акациями и рассольником.
Вокруг мельтешили школьники.
Но никто не смотрел на стройные ножки Сатурнии, одетые в стринги.
Кроме перезрелого мужика в футболке «M.D. House».
Он сидел на скамейке, закинув ногу за ногу.
И гипнотизировал девочек.
Когда зазвенел звонок, Сатурния поймала его взгляд.
- Дядя, - сказала она, - куда это вы смотрите?
Она поправила юбку и заслонилась портфелем.
Улыбка растянулась между белых бантов.
- На девочек смотреть низзя, - добавила она.
Мужчина покраснел как школьник.
- Скоро ты станешь большой, - шепнул он.
- Я знаю.
Сатурния выпрямилась, хоть ей и мешала тяжелая грудь.
Дядя оценил, тяжело задышав в ответ.
- Нет, ты станешь очень большой, - сказал он. – Очень-очень.
Сатурния не поверила. Она убежала на урок.
Но спустя год ей стало тесно в родном доме.
Наступили не лучшие времена.
Подружки перестали с ней дружить.
Они прыгали через резинку, а Сатурния сидела в стороне. На корточках.
- Ты подросла, - послышался голос.
Из-за акации вынырнул тот самый мужчина. Он успел отрастить морщины и седые волосы.
Сатурния расплакалась, школьников сдуло со двора.
- Что мне делать? - спросила она.
- Если сделаешь меня своим президентом, - сказал дядя, – я поведу тебя правильным курсом.
Его звали Самолет.
И у его сына выросли крылья.

Я все ещё здесь. На сцене.
Из моего рта вываливаются истории. Они катятся к зрителям.
Ящерики проглатывают их, не разжевывая.
Прекрасно сложенные крылья охватывает судорога.
Дрожь удовольствия пробегает по залу.
- Туча все видит, - напоминают мне.
- Саранчу на ваши волосы! – отвечает трамвай, - Целую тучу! Один-один!
В него тут же летят кресла, вырванные с корнями.
Но трамваю все равно. Его корпусом можно колоть лед.
- Туча! - повторяют ящерики. – Давай тучу!
Где мне взять её?
Я теряюсь в двух березах. В трех осинах. В четырех…
Деревья продолжают вылетать из леса рук.
И тогда на сцену выкатывается самолет. Он знает, что такое полеты.
Во сне и наяву.
В горе и в радости.
- Это самолет из Сатурнии, - говорит Пятерка. – Он разбомбит вас историями.
- Да, - начинает самолет, – я встречался с Тучей.

Вряд ли на высоте любовь может быть счастливой.
Самолет мог намного выше, а Туча уже не могла.
Она и так едва добралась до Сатурнии.
По дороге она растеряла почти всю влагу, поэтому остужать пыл Сатурнии уже было нечем.
Будь на месте Сатурнии Андорра.     Или хотя бы Костния.
Наша Туча справилась бы.
Но сейчас она не могла похвастаться ни размерами, ни темнотой.
Она стала не больше самолета, высланного ей навстречу.
Самолет не узнал её – он полетел дальше в поисках той, кто может намочить Сатурнию.
- Уважаемый, - пискнула Туча, – где лежит ваша столица?
Однако самолет уже махнул хвостом.
Он искал Тучу наверху и за горизонтом, но тщетно. Только Солнце крутилось у его ног.
А Туча плакала, становясь все меньше и меньше.
Самолет тоже заревел, не выполнив поручения.
Он сел передохнуть на пенек, не заметив, что там уже сидит Туча.
- Горько, - сказала Туча.
- Горько, - подтвердил самолет.
Им ничего оставалось, как поцеловаться. Они совершили это с обоюдоострым желанием.
- Ты знаешь, - сказал самолет, - я представлял тебя гораздо большей. Но теперь я понимаю, что главное – это размер души.
- А я поняла, что счастье задыхается на большой высоте. Иногда стоит спуститься вниз.
Они задумались, после чего опять поцеловались и проделали все то, от чего появляются дети.
- Интересно, - сказал самолет, застегивая ремень, - наш малыш будет темненьким?
- А будут ли у него крылышки? – сказала Туча, натягивая чулки.
Они снова задумались, а затем отправились в небо.
- Ни в коем случае не показывайся Сатурнии в таком виде, - посоветовал самолет.
- Что же мне делать?
- Отправляйся обратно, любимая, - сказал самолет. – Я буду прилетать к тебе. Мне хватит горючего.
Так они и поступили.
Много дней и ночей они тайно встречались на земле и на небе. Сатурния не догадывалась ни о чем.
Пока не услышала плач ребенка.
Это был сынок самолета и Тучи. Трамвай номер 5.
Сатурния бросилась в погоню. Она схватила всех троих на Балканах, но самолет укусил её за руку.
Внизу была Сербия и Черногория. Босния и Герцоговина. Костния и Рыболовия.
Внизу сидел Милорад Павич.
Он выстрелил так громко, что его ружье услышали во всех государствах.
И Сатурния умчалась домой. Она забрала только свой самолет.

18-11-2017

 

Новое на сайте:

Отправить свое произведение

Вход



Регистрация

*
*
*
*
*

Поля помеченные звездочкой (*) обязательны для заполнения.)

Яндекс.Метрика