18+

Классика авангарда

Кто на сайте

Сейчас 39 гостей онлайн

Валентина Ханзина. «Джим Полунэдо, увиденный мной»

Проза / Авторский формат

n0ijydD7keA

Одинок и заброшен, как церковь, стоял на ветру.

Ты пришла и сказала, что птицы живут золотые.

Саша Соколов, «Школа для дураков»

1

Я нахожусь в географическом пункте, которого никто никогда не видел.

Это так же достоверно, как то, что Герти, я, осторожно идет сейчас вдоль берега, у самой кромки воды.

Длинная намокшая юбка, шляпка, шелковистые волосы, ненадолго-хромая нога – здесь полно глупых ленивых коряг, нехотя цепляющих таких девушек, как я, и вот я хнычу – тупо, обидно ударились пальцы.

… От одного детски-смазанного июля здесь не осталось ничего, кроме вот этой реки, этих гор и огромного опрокинутого неба. Дитя приучалось к изощренной прелести ноюще-одиноких, остервенелых шляний среди травяных холмов. Со всей мощью отчаянья, завязавшись в узел на широкой кровати, сотрясаясь, ждало маму…

Красноватый берег освещен заходящим солнцем. Оно расплывается на поверхности воды, погружаясь вглубь уже в виде тягучей сиропной массы. Солнце течет… Оно плывет… (шепотом). Почему мне это снится? Мне. Это. Снится?

Как больно… Невыносимо капает, сочится в сердце! Я иду вдоль берега, у самой кромки воды. Шаг… шаг… Шаг… шаг – кап! Очень медленно (шепотом). Русалочка (улыбаясь). Вот так.

Берег постепенно переходит в высокую крутую гору. Я люблю грызть красные камушки, они крошатся во рту, царапают горло, сухие, как бумага, но внутри каждого спрятан глоток каменного сока. Горы состоят из них, как слоеный пирог. Небо такое огромное.

на берегу

задрав голову

балансирую

на канате

глядя

в небо

вниз

головой

почти касаясь воды

глядя

в воду

странно – а ведь я так высоко.

Огромная гора – черная вода – осознанная катастрофа падения. Безысходность, необратимость происходящего. Чувство бессильное и сладкое. Назад ты не вернешься, не оглянешься, не остановишь. Летишь вниз! Весело, неотвратимо.

Секунда – взлет – ударная волна – вопросительный взгляд – утвердительное замирание в груди – мысль НЕУЖЕЛИ ДА? Какая кошмарная, дикая, тупиковая радость – лицом вниз, очень больно, боль вышла за рамки жизни! Господи Боже Ты Мой, какой КОШМАР, кошмар, который состоялся, этот ПРАЗДНИК В МОЕЙ СУДЬБЕ! Я умираю, я умру через несколько секунд, я не могу вернуться обратно. Я скатываюсь вниз, пытаясь зацепиться за красные камешки, но мои пальцы слишком гладки – через несколько секунд я изменюсь так, что мама больше никогда не узнает меня. У неба и у себя: неужели да? Оба: да, я на пьедестале, я умираю, теперь бери меня, мир! У нас первая встреча, я хочу обнять тебя, хочу обладать тобой, я так ждала, о, встреча будет короткой… мама.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ты понимаешь, что происходит?

Я упала или приснилось

Помню свое чувство: только бы никто не узнал. Я одна, я только что пережила страшное падение, день солнечный, я одна на краю вселенной, в центре мира, по камням расползаются трещины, мне жарко…

… мне было лет шесть. Я носилась с тихим внутренним визгом, немного кудрявая, в коротком платье, немного скучая, немного выбившись из сил, искала клевер и других девочек среди этих головокружительных гор, я оступилась. Упасть и не разбиться. Я не могла. Но именно так. И все забыла, дитя, и с тех пор (или это первое гуленье моей другой, второй памяти?) я падаю отовсюду, на секунды знакомо замирая, с задыхающимся «а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ах», ни на миг не приближаясь к твердому, точному, ограниченному кругами глаз полу…

Через время легкий, неожиданный укол-упрек осадил мои порывистые, вечно недоедающие мысли, заставив изумленно остановиться – кто-то отдирал доски с наглухо заколоченных окон памяти, и в меня почти неопасными дозами проникала стонущая, светоносная, сосущая сердце ностальгия по этому месту. Дитя исхитрилось прихватить оттуда не только все ослепительные калейдоскопические чудеса до последнего, но и меня саму, всего лишь как способность к конструированию этих удивительных, с ума сводящих игрушек.

Воспоминание появилось мгновенно, как полароидный снимок, сделанный уже в августе, на сочно дерущем южном солнце: унылый облезлый пузач в нижней части желтого бикини сутуло торчит на фоне бодрых, разной полноты мужчин: папа, брат, дядька с пляжа … пожалуйста, получите, и я вижу себя, неотразимую красотку – такую?!

Воспоминание писало картины: бесподобно-расплывчатые пейзажи, полные глубокого плеска, шума ночных деревьев, комариной агонии. Они возникали то внезапно, нестройно, проносясь со скоростью перемотки – и, ах! не схватить, не поймать – только какое-то льющееся разноцветное мелькание, и, напрягаясь, еле видишь исполосованный рябью край одной, как уже другая – стремительная пыльно-зеленая ящерица равнодушно скрывается под сухими ступеньками, не оставив даже хвоста тебе, недотепа; то в виде сюжетно законченных, но в своей сонной необъяснимости еще более беззаконных кинематографических этюдов.

Один – о глубокой воде и прыжках с лунного круглого камня, два – ледяной родник, три – жуткое лицо саранчи, четыре – мостик. Навесной, веревочный. Мост из веревок, качающийся над мнимой, темно-синей до глубокой густой черноты бездной. Мифическая деревня с маленькой речкой, полной сливовой гладкой воды. Полутемно. Холодно. Влажная скользкая прохлада на коже, обдуваемой ветром. Дитя бредет ночью на эту из другого мира облитую молоком какого-то светила прогулку. Лето и странные трепещущие комары, медлительные и лихорадочные одновременно. Они кусают.

Даже подумать страшно, как глубоко! А по мостику я ходила – он ужасно длинный, бесконечный, мне казалось, кто-то купается в этой воде подо мной.

…Дитя? Высота.     Глубина.     Даль.

2

Попадая в исключительные ситуации, я начисто забывала предшествующий период жизни. Моя обычная память заменялась Памятью Райского Берега, и прошлое становилось чудесно-другим. Первая память предательски подсовывала свои вспышки в те дни, когда шел серый дождик, мокрый снежок, солнышко пряталось за тучу, и вкрадчиво шепталось мне, ошарашенной, КАК было.

Райский Берег помнит Герти, гладковолосую, в окружении солнечных шипов, полурастворенную, полупронизанную ветром, воздухом, травами. Сквозная, светлая, бездумная была, только доли мгновений приседали, замирали, пританцовывая, в маленькой жаркой головушке – запахом, звуком, касанием, трелью ночной, заревыми каплями. Бегала в брызгах по берегу, бегала-прыгала, упруго летя, смотрела текучими глазками, пился-струился берег, мое, для меня, смеясь говорилось, упивалось, сияя, рвалось, сочилось, захлестывало. Поднимешь лицо – каленый солнечный круглый дышит в тебя, и тело твое горячо и крепко, как овальные камни, внутри кипит молоком, волосы русые блещут – ожжешься! Обнимет тебя солнце, согреет, госпожа Берега, где не умрешь ты.

Ужас и счастье мои состояли в том, что я постоянно их путала. Существование было раскрытым от удивления ртом. Все крутилось-вертелось, а я, унылая, одинокая, смотрела далеко-далеко. Ждала. Спала-просыпалась.

Но похожи – близнецы-сестры.

3

Друг Джима – жирная крикливая девушка с красивым лицом и сногсшибательным интеллектом, с жирным лицом и крикливым интеллектом, сногсшибательная девушка с жирным интеллектом.

Мне снились ее ляжки, туго втиснутые в крепкие хлопчатобумажные брюки, которые я как-то с упоением надругательства вымазала густой шоколадной пастой. Брезгливо-участливые лица смотрели, я злорадно извинялась, тонкий, дерьмовый цветок.

Дело было в раю, на пляже; я сорвалась с места и ринулась качельными, гигантскими плавными прыжками, молча идиотически хохоча, без тени мыслей, в воду, текущую стремительно и такую прозрачную, что она вряд ли была. На втором дыхании я добежала до середины, вода боролась, я видела свои угловатые ноги – как водяное колесо, они медленно стрекотали, увечно искажаясь, - было все еще по пояс, оглянулась.

На Берегу бешено веселились, стоял визг. Берег осторожно вслушивался. Солнце распекало нас. Река, широкая, как океан, предлагала гладчайшее, отборнейшего песка, в легчайших бороздках дно.

Умная дура ржала, как живая тумба, и все любили ее.

На бегу, изнемогая, я увидела с дале-о-окой стороны счастливый берег, полный друзей. Люди ссыпались в горсть, в маленький буйный муравейник, мир был пуст, неподвижен и раскален, муравьи резвились в самом центре и на краю этого пекла. Обессилев, я упала в воду, и меня повлекло с потрясающей быстротой – прочь, прочь, прочь…

Ни меня, ни Джима здесь не было.

4

Лязг, скрип, грохот дверей – и несутся, несутся, несутся, иссекая планету. Курят впопыхах, дурно ругаются на светофор, нетерпеливо попрыгивают, жуют. Корпус вперед, машут руками, закатились глаза.

На полной скорости в тихом парке влететь в другого, и, ОЙ! прилипнуть на миг, поколебать, пошатнуться, ПРОСТИТЕ, и увидеть глаза – трезвые, жутко.

И заплаваешь вдруг, и черные ветки разглядишь, и вороньи круги.

Где я узнала тебя? Откуда, кто ты? Куда ты идешь?Куда ты пошел?! в голове вслед каркнула птица

5

Чернокожая девушка в желтом платье, до бедер утопая в голубом море Эльдорадо, смотрит на меня позирующее-серьезно. Ее огромные губы наивно, застенчиво, детски-призывно сжаты. Ей все равно, кто я.

Мускулистый мужчина стоит на крыше среди одуряющих высот небоскребов, он только что в восторге сорвал рубашку и теперь держит ее над головой, как белый флаг миру, а она полощется на ветру! Бурному ливню он подставляет небритые подмышки, сияющие зубы, переживая аффект свободы.

Двое, с лицами угрюмыми, нахмуренными в возбуждении, соприкасаются телами, глядя в разные стороны. Им больно, им мало друг друга.

Роскошная спелая женщина с чертами Евы обнимает лебедя. Франтоватый лебедь галантно, по-деСадовски положил крыло на мягкое, беззащитное бедро и смотрит сладострастно.

Лысый мужик, фатальный оптимист, глядит на меня с интересом.

Бумажные люди со мной, а я предпочитаю их остальным. Я им нафиг не нужна.

(так я размышляю в тоскливую Новогоднюю ночь, и Джим нарождается во мне молодым месяцем).

6

Кто это хмуро зыркает в темноте, из угла пятиугольной клетки? Организм с певучим масианским именем Я-а. Несуществующее животное. Ты врешь мне, Память! Я была в раю.

Забыл. За-был. Что за ЗА, жестокий не-неумолимый скальпель, у-у даливший какие-то невообразимые БЫЛ.

Зашаркала, заискала – завернула в бумажку, подальше, поглубже, сморщенной ручонкой – в нелепую случайную щель. Запамятовала, внучек, ой-ой-ой-ох-ох… (Умирай, внучек, без конфет). И сует мне сухие пыльные изюмины.

Память заныкала все наше, мое и Джима. Ибо она кормит тем, что переносят грубые внутренности. Память, а Память, ты сновидение?

Я множусь в людях, помнящих меня.

И у меня есть собственные люди.

Джим. Тонкий. Белый. Длиннопалый. Темноглазый. Совершенно недоступный. Абсолютно непостижимый. Он мой, это он, он не похож на меня.

А я у него? Есть?! Какая?!

Сны. Краткие вспышки истинных я, Я из кусков, принадлежащих другим людям, мгновенные столкновения с ЧЕМ-ТО.

7

-Зачем нам встречаться?

-Иначе сойду с ума.

-Отчего?

-Не узнав, каков трафарет мой.

-Почему встречи так коротки?

-Иначе сойду с ума.

-Отчего?

-Узнав, кто я.

Я не жалею… Джим. Я все могу вообразить, все, что БЫЛО. Я знаю, это порок, недостаток, изъян. Джимми, половинка моя.

8

Маячит невдалеке. Я жду, уже волнуясь, несколько раз перемигиваю, добиваюсь короткой неверной резкости. Из-за угла выворачивает, идет полубоком. Постепенно наплывает анфас. Как-то странно, будто коленки косо смотрят в одну сторону. Такая худенькая. Я топчусь и подергиваю соседний рукав. Все – вижу только себя, в нитку стянув глаза, и сама не замечаю. Куда идешь? К нам идешь. Ыть!     Это парень! Хо-хо.

Идет – идет – идет – идет – сядет. Место много, солнце… светит… ты… чуть вошел… у меня чувство ошелоМЛЕНИЯ, чувство одурения, неостановимое чувство распускающихся цветов. Я, сморщившись, истерично требую у рукава: Кто это?!! Кто, немедленно!!

- Понравился? Это Джим, Придурок… Ну потому что дурачок. На курс старше учился и вдруг… - на головку ой! Чокнулся. Полуджим. Недоджим. Джим Полунедо. Джимми, посиди с нами!

Он улыбнулся, как Маленький Принц. Он полулежал по правую руку, я видела, как зайчики играют на суставах пальцев. Я выгнулась на расставленных руках, лепеча свое имя, в тонко звенящем, окаменевшем желании впиться, насупилась и смотрела на белый рассыпчатый затылок.

Он полуобернулся с нездешней утробной усмешкой. И прошептал: «Герти, глубокий, знойный экспресс уносит тебя, Герти, ничего не бывает…». У него белесые ресницы. Темно-коричневые зрачки затопили берега. Я не увидела в этой реке – ни меня, ни его…

Помню сердце у себя во рту, за щекой – я прижимаю ладонь к лицу и пью его удары. Так я делаю целый день. И ночью.

9

У него в сумке было много разных забавных предметов.

Номер один. Небольшой шар из толстого стекла. Его нужно встряхнуть, и вместо снежного домика ты увидишь огромных трепещущих рыб, томно плывущих навстречу друг другу и всегда мимо, в непонятной, меланхоличной, тягучей сумятице. Они не живые, а нарисованные, причем ты сам среди них, тоже вроде как рыба.

№2. Детский свисток в прозрачном пластмассовом футляре. Издает слабый мелодичный звук (тррр…). Может, сломался? Я подула и заляпала его старой мерзкой жвачкой. Еле отодрала. Он понравился мне больше всего.

№ 3. Тетрадь, изрезанная, как адресная книга. Почерк паутинообразен, и эта пелена с глаз никак не спадает! Кое-как удалось разглядеть надпись на обложке (сделана ручкой без пасты): «Тетрадь ученика такого-то для работ по регионоведению или палеографии, победителя конкурса всемирных проектов (из 3-х букв), Да здравствует Сын своего Отечества, гордый отрок Европы, голос его не опускается ниже Адамова яблока, весь он – бесконечная уязвимая нежность, как паутинка, как солнечное отражение, и ты видишь его то сквозь занавеску, то в стекле, то в воде, то вверх ногами. Когда дойдешь по дорожке до кустов – упади, упади на землю и перекувырнись вперед, весь мир от этого пошатнется, быстро-быстро помчится вперед, и все встанет с ног на голову, деревья вверх ногами, статуя тоже, идти очень трудно, плохо видно, НЕПОВТОРИМО, деревья прозрачные, нечеткие, я и они плохо стоят на ногах, мы дрожим, подпирая друг друга, и вот мы упали…»

Я встала и осмотрелась. Ни меня, ни Джима…

10

… Я очнулась в его объятиях, фыркая и отбрыкиваясь. Лицо было мокрым: то ли меня вытащили, то ли окунули. Я ничего не поняла, судороги безумия пробежали, колыхаясь, комок покатился по пищеводу…

Он погладил меня, я в первый раз увидела его совершенно белое тело. Паника длилась секунду, и, одурев от счастья и ужаса, я, пользуясь уже очевидным своим сумасшествием, схватила и стиснула, намереваясь в укромное место нести то, что принадлежало мне по праву.

Но он сам, тихо напевая, успокоил мои дерганые члены (я поняла, что я жалка, что я желанна, что Герти, ничего не бывает, что я одинока, одинока, совсем одинока и каркает, каркает, каркает птица).

Я закрыла глаза и отплыла в молочный розовый простор.

- Кто ты? – сказала я. – Мне все равно, тебя. Нет, это не безумнее. Ты – это нет. Не могу, не могу, не могу без тебя. Де богу, подибаешь? (все это промолчала я со всхлипом).

«Ах, эта девушка больна, с ней что-то не так, скорее дайте вина, берите на руки, несите королеву…» – полупропел-полупрошептал он.

Я обняла его ноги своими и положила голову ему на живот – так мы лежали, во впадине пупка у него образовался маленький соленый водоем, я замерла, так мы лежали – двойной неподвижной статуей. Мы промокли до нитки.

Знаете ли вы, что это: в большой теплой комнате, в мягкой ее сырости – убийственно боготворимое, потерявшее плоть существо.

Я почувствовала, что кто-то открывает пасть, чтобы сожрать очередной кусок бытия, и уже облизывается, намереваясь, как всегда, оставить мне черный провал. «Нет» - молча приказала я, и мы свалились с кровати.

Поздно. Никого.

11

Красноватый берег освещен заходящим солнцем. Я иду вдоль берега, у самой кромки воды. Со мной двое детей, и еще девушки.

Я в длинной юбке, в шляпке, великолепные волосы, хромая нога, сладкое ожидание Принца (улыбаясь).

Я не знаю, чьи это дети. Их движения похожи на судорожно-невесомый танец марионеток.

Я сижу на коряге, упавшей поперек берега. У-лю-лю-лю-лю-лю-лю – этот бесенок летит ко мне с захлебывающимся визгом, в коротком пальтишке, в шапочке, завязанной под подбородком. Его личико, слюнявое, безмятежно-восторженное личико.

Он приближается, с каждой секундой сокращая расстояние между нами, он бежит прямо ко мне, прямо в меня. Камушки хрустят, гремят под ногами, а пальтишко велико –

– он бежит –

я смотрю, и малюсенькая точка ужаса начинает разрастаться во мне,

– он бежит –

момент, когда ты еще говоришь «нет»,

– он бежит –

но «да» уже съедает небо и землю, и все под ногами и над головой,

– он бежит –

и эта река покрывается кромешным, алым мраком.

В узнающем, рыдающем экстазе я повторяла себе: «Он ребенок, ребенок, дитя…», когда наконец достиг цели, втемяшился в меня своим хрупким, сахарным тельцем. Я расставила руки, я взяла его на руки, я обняла его руками, иди ко мне, мой родной – громко, чтобы слышать собственный дикий голос, но он уже высвободился и бежал по берегу – куда?

Я сочинила для тебя детскую песенку, я иду вдоль берега и напеваю ее:

Джиму снится куколка

смышленая

лукавая

страшная

Нет у куклы мамочки

Нет у куклы папочки

Джиму снится куколка

Ведь и сам он – куколка

смышленая

лукавая

страшная

Нет у них ни мамочки

Нет у них ни папочки

Джиму снится куколка… - и так без конца.

2005

20-11-2017

 

Новое на сайте:

Отправить свое произведение

Вход



Регистрация

*
*
*
*
*

Поля помеченные звездочкой (*) обязательны для заполнения.)

Яндекс.Метрика