Кто на сайте

Сейчас 51 гостей онлайн

Александр Бренер. Из мессианских рассказов.

messianskie

РАЗМОЛВКА С ПЛУЦЕРОМ

Спасают занавески.

Леон Богданов

 

1.Первую половину солнечного весеннего дня, отмеченного буйным цветением вишнёвых деревьев и запахом лошадиных яблок на Ринге, Александр Давидович Бренер провёл в Художественно-историческом музее города Вены, где созерцал картины Брейгеля, Веласкеса и Кранаха Старшего.
Это было бы весьма приятное и содержательное времяпрепровождение, если бы Бренер не испытывал лёгкое, но неотступное недомогание: ему докучали геморроидальные шишки, воспалившиеся после утреннего испражнения.
А ещё – и это было куда невыносимее – он ни на секунду не мог избавиться от неясной тошнотворной тревоги – всегдашней спутницы его мизерного существования.
Но инфанты Веласкеса восхищали и рассеивали всяческие сомнения: жизнь может удасться, душа должна быть хороша.
Однако во второй половине дня светлые впечатления от посещения музея резко сошли на нет: идя по Марияхилфер-штрассе, Александр Давидович наткнулся на литератора Алексея Юрьевича Плуцера-Сарно.
Принесла нелёгкая!
Бренеру почему-то показалось, что за шиворот ему упала острая жёлтая сосулька.
А ведь эта встреча не была вопиющей неожиданностью: Плуцер-Сарно гостил у Бренера в Вене уже третьи сутки.
Трое суток – за такое время может родиться и умереть миллиард ярких, сияющих звёзд.

2.Сначала – первые два дня – всё шло неплохо.
Встретившись в столице Австрии, старые приятели пили кофе-меланж в знаменитом кафе Шпрель, что находится на Гумпендорферштрассе.
Потом гуляли по Первому району Вены, где высится собор Святого Стефана и стоят имперские, чиновные, торговые, военные, зажиточные здания.
Пили пиво и ели бретцели.
Плуцер-Сарно ночевал в двухкомнатной квартире на Штумпергассе – тогдашнем пристанище Бренера и Барбары Шурц, бренеровской возлюбленной.
Собственно говоря, этим всё и ограничилось: Плуцеру, путешествующему по Европе, нужен был ночлег; Бренер предоставил его.
Никакой близости между ними не было; просто повстречались в Вене два человека, знакомые по Москве, по карнавально-брутальным 1990-м годам.
В ту далёкую пору Бренер подвизался на поприще московского искусства в качестве обнажённо-гротескного идиота и безобразника.
А Плуцер – выпускник философского факультета Тартуского университета и ученик Ю.М. Лотмана – работал над «Словарём русского мата» и какими-то другими проектами.
Что-то варилось в этих двух головах, какие-то не совсем чистые испарения клубились в них, какие-то зачаточные мысли, как блохи, прыгали, какие-то химеры будоражили воспалённое воображение.
Культура – вот в какой страшной сказке жили два эти создания.
Культура – то, что превращает живые мысли и чувства в книги и картины, в фильмы и эссе, в дискуссии на подиуме и телевизионные передачи, в диссертации, газетные рецензии и престижные премии.
Культура – взрастительница, властительница и губительница детей, юношей и мужей, девушек в цвету и созревших матрон.
Культура – толща институций, аппаратов, социальных сетей, знаний, верований, предрассудков, учений и норм, через которую должен пробиться человек, чтобы стать поэтом, бестией, ангелом, просто никем.

3.Но забудем на минуту Плуцера и Бренера и поставим вопрос таким ребром: как нам осмыслить ту метаморфозу, которую претерпела российская культура в первой половине 1990-х годов, когда ухнулось многолетнее владычество советских союзов творческих сил: Союза писателей, Союза кинематографистов, Союза художников?
Всё тогда съехало с катушек, всё погрязло в сумятице, в бездорожье, в непролазной грязи, и однако же контур будущей дороги постепенно вырисовывался для более или менее внимательного наблюдателя.
Как это бывает в истории: Идею сокрушило Событие.
В данном случае событием был развал СССР, а идеей – независимая неофициальная культура без барышей.
Гипотеза неофициальной культуры, созревавшая в недрах советского строя в период после Второй мировой войны, соприродна политической гипотезе, облюбованной советскими диссидентами.
И политические диссиденты, и неофициальные художники пытались изобрести такой велосипед, на котором они могли бы умчаться в воображаемую даль и от смертоносного убожества советской культуры, и от пугающей капиталистической машинерии, которую они наблюдали из своих московских и ленинградских гнёзд со смешанными чувствами: с испугом и восхищением, с обожанием и недоверием, с почтением и смятением.
Диссиденты, как и подпольные писатели и художники, искали возможность третьего пути – в стороне от капиталистического хищничества и партийно-номенклатурного растления, - и пестовали в своей фантазии какую-то чистую, незапятнанную модель жизнестроительства.
Если внимательно взглянуть на деятельность Елены Боннэр и Андрея Сахарова, Юлия Даниэля и Андрея Синявского, Владимира Буковского и Александра Гинзбурга, Веры Лашковой и Юрия Галанскова, Анатолия Марченко и Ларисы Богораз, Петра Григоренко и Татьяны Великановой, то становится ясно: они не были политиканами, заигрывавшими с Западом, а скорее наследниками великого русского предания, давшего стране разночинцев и народников – искателей правды и справедливости.
Точно так же творчество Юло Соостера, Владимира Яковлева, Михаила Рогинского, Михаила Чернышова, Владимира Янкилевского, Александра Арефьева, Евгения Михнова-Войтенко или Бориса Кошелохова свидетельствует о несовместимости настоящего нонконформистского искусства с каким-либо официальным каноном – советским, постсоветским или западным.
Произведения Евгения Харитонова, Леона Богданова, Яна Сатуновского или Павла Улитина тоже исключают любую идеологическую или рыночную конъюнктуру, в которой эти великолепные поэты и прозаики могли бы обустроиться.
Игнорируя и преодолевая тупые ограничения советского режима, художественный андеграунд дал чудесную теневую культуру, так что иным даже показалось: ночное солнце воссияло.
Но тут грянула горбачёвская перестройка, а за ней и падение СССР – и вся эта прекрасная нелегальщина, всё это подспудное движение сопротивления, вся эта блаженная партизанщина, весь этот юродивый заговор головоногих пришёл в расстройство и самоликвидировался.
Наступила новая эпоха – лихорадочной книгопромышленности и хаотической выставочной деятельности, культурного рёва и гешефтмахерства.
Для уцелевших изгоев-художников и неформалов-писателей, прятавшихся в щелях и складках советского пугала, открылись невиданные окоёмы социальных благ и материальных милостей: поездки за границу, продажи, известность, общественное внимание.
И выяснилось: в каждой культурной политике малого или большого масштаба рано или поздно встают два фундаментальных вопроса: 1. о престиже и 2. о свиной отбивной.
Так случилось и на сей раз.
Тогда-то на руинах старых советских аппаратов и замельтешили недавние маргинальные деятели, озаботившиеся хлебом насущным, саморекламой, карьеризмом, встраиванием в нарождающуюся конкурентную сутолоку, тщеславным делячеством и институциональным шкурничеством.
Борьба за новую культурную власть началась.

4.Провозвестниками этого движения были две силы, комплиментарные друг другу: интеллигентские художники и литераторы, известные под ярлыком «московский романтический концептуализм», и культурный люмпен-пролетариат под руководством Эдуарда Лимонова.
Пригов и Лимонов – вот, в сущности, два глашатая этого периода.
Пригов – умный словесник-перформансист, художник-крохобор, староста в тюремной камере искусств, гробовщик идеалистического прекраснодушия, усердный работник и инспектор всего происходящего, глаза и уши культурного начётничества, стратегический консультант и самый деятельный штабс-офицер генерального штаба вооружённых сил концептуально-дискурсивного воинства.
Эдуард Лимонов – умелый и плодовитый писатель, готовый ради успеха на всё, смекалистый литературный и политический провокатор, побывавший в людях культурный приживальщик и помыкавшийся в разных странах авантюрист, цепкий и выносливый рыночный артист, поднаторевший на Западе в делах «автопиара» и «имиджмейкерства», оппортунист, во всеуслышание заявивший, что он «не какой-то там авангардистик, а явление мощное, всемирное».
Героический активизм лимоновского национал-большевистского натиска поставил российскую культурную среду на уши.
Совершенно разные характеры – от Егора Летова до Тимура Новикова и Сергея Курёхина – соблазнились этой халтурой и закричали: «Сарынь на кичку! На абордаж!»
Концептуалисты и лимоновцы действовали, разумеется, не в культурном вакууме, а на новообразовавшемся базаре всевозможных культурных продуктов и идентичностей, где селёдки на газете Оскара Рабина тягались с вурдалаками Мамлеева, евразийский воин-оратай Дугина – со скатологическими парторгами Сорокина, а популистский мескалин Пелевина – с телевизионной горчицей Жванецкого.
Концептуалисты и лимоновцы лучше всех сообразили, что художественная карьера зависит теперь не от гэбэшников и их культурных приспешников, а от международных кураторов и пропагандистского клёкота в средствах массовой информации.
Так оформился новый культурный порядок под девизом: НАМ, АРТИСТАМ, СНОВА ДАНА ВЛАСТЬ ВЯЗАТЬ И РЕШАТЬ – И МЫ ЕЮ ВОСПОЛЬЗУЕМСЯ!
Вот уж поистине: покушение с негодными средствами.
Лучшие кухонные писатели и чердачные художники верили, что искусство уводит человека в мир иной, где о дельцах и шельмецах наконец можно забыть.
А тут опять – дельцы и шельмецы.

5.Вслед за Приговым и Лимоновым потянулись юные и не столь уж юные деятели, нацеленные на масс-медиальную шумиху и общественный фурор.
Тут в голову приходит, конечно, Олег Кулик – экспозиционер и художник, изготовитель пирогов с пропердольками и корифей эстетического хвостовиляния.
Рядом с ним действовал будущий «нонспектакулярный» авторитет – великий художественный аппаратчик ждановского типа Анатолий Осмоловский, координатор и организатор разных групп, движений, демонстраций, журналов и клик.
Тимур Новиков с его аполлоновской Академией – талантливый художник, впавший в политиканство и словоблудие.
И был ещё Ярослав Могутин – пиоер геевской культуры и приспособленец новейшей формации.
Ну и полчища других новоиспечённых затейников, прохвостов, деляг, резонёров, шулеров, патриотов, консерваторов, прогрессистов, коммерсантов и валютчиков.
Все они поняли и приняли элементарную истину: времена меняются – и люди вместе с ними должны (нос по ветру держать).
Бывшая маргинальная культура из заоблачного подполья одним махом взлетела на бугор публичности.
И возник неизбежный конфликт: как примирить бывший статус оппозиционеров и бунтарей с новым статусом искателей культурной прибыли?
Конфликт этот решился единственно верным способом – двурушничеством.
Бывший хулиган Эдичка – живучий боец, кипучий купец – знал цену хлебу словесному и проявил себя крепкоруким пекарем, изготовляя свои караваи и крендели, куличи, шанежки, краюхи, чуреки и калачи, приправленные сахаром, солью, спермой, кровью и национальной гордостью.
Умелым двурушником оказался Осмоловский, у которого левая сконфуженность и романтические поползновения очень быстро урезонились погоней за жирным куском, расчётом и злостной обыденщиной.
Как хорошо знал ещё Стендаль, ни юношеские порывы, ни житейский разум не обещают ничего хорошего: первые обречены на гибель при столкновении с грубой действительностью, а второй означает отказ от естественных чувств и поступков, продиктованных верой в нечто высшее.
Современный художник, ни во что не верящий, хотя и боящийся подлинного неверия, любит двурушничество.
Осмоловский, выложивший со своими соратниками ХУЙ на Красной площади, и Могутин с наколкой батайевского Ацефала на ноге – типичнейшие культурные холуи, ведущие двойную игру, на которую снисходительно смотрит просвещённая публика.
С течением времени эта игра приводит к социальной респектабельности и вполне заурядному творчеству.
Павел Пепперштейн стоит сегодня рядом с Виктором Пелевиным, Захаром Прилепиным, Дмитрием Быковым и Михаилом Елизаровым: браво, герой!
А вот и новейшее поколение: Павел Арсеньев и его литературные акционисты-приятели – товар на экспорт и товар на внутренний рынок зараз.
С одной стороны великодержавная акклиматизация, а с другой – медиально-протестная мобилизация!
Как объявил корифей нынешней книготорговли Владимир Сорокин: главный критерий – конвертируемость.
Вот канон и закон современных российских художников и писателей.
Это про них поэт, воровавший по ночам мыло в ЦЕКУБУ, сказал: запроданы рябому чёрту на три поколения впрерёд.
Это про них он сказал: помесь попугая и попа.
Ну а где же те маргиналы, которые нагло отказывались от общественного признания?
Где творцы, творящие без разрешения?
Они в своих гробах, на разных – известных и неизвестных – кладбищах.
Они ведать не ведают о тех премиях, которые им посмертно присуждаются.
И они уже не воскликнут в изумлении, как тот анонимный офицер, что присутствовал на великолепной коронации Наполеона Бонапарта в Соборе Парижской Богоматери: «И ведь столько людей шло на смерть, чтобы только помешать нам увидеть снова всю эту красоту!»

6.А ведь всё могло бы пойти совершенно иной колеёй.
Перед глазами и под рукой постсоветских художников оказались чудесные книги, удивительные картины и блестящие фильмы – вынырнувшие из архивов и снятые с полок, новооткрытые, только что переведённые или заново опубликованные, привезённые из заморских стран, выставленные на всеобщее обозрение, позволяющие всё передумать, разобраться, пересоздать себя.
Но художники ничего не пожелали понять, ни во что не вдумались.
Вернее, они всё увиденное и прочитанное подмяли под себя, узрели во всём только самих себя.
Как твердил мне Анатолий Осмоловский: «Я верю в себя! Я верю в себя!»
Но ведь это же чепуха, ерундовина.
Верят не в себя, а в Идею, в Образ, в Красоту.
Верят в Бога, в истину.
Верят в Аллаха Прощающего.
Верят в очищение, в трансмутацию, в перерождение.
А от себя, маленького, всеми силами отделываются, освобождаются.
Тот, кто истинно верит, бежит от своего «я», как от бубонной чумы.
Верят не в себя, а в мальчугана в себе, в бестию в себе, в поэта в себе.
В Богоматерь верят, в Идиота, в избавление.
Верят в ДРУГОГО в себе, как сказал Рембо.

7.Ну ладно, вернёмся к нашим козявкам – Бренеру и Плуцеру.
Побродив по Вене, они завернули в квартиру на Штумпергассе – в недавно побелённые комнаты.
Плуцер купил в супермаркете упаковку пива и теперь пил – банку за банкой, одним гулким глотком за другим.
Он был огромный, заполняющий собой всё пространство, этот Алексей Плуцер-Сарно – автор «Словаря русского мата», будущий член именитой художественной группы «Война», помпадур интернета, потенциальный лауреат Сталинской, Ленинской, Гонкуровской, Пулитцеровской и Нобелевской премий, не говоря уже о премии Андрея Белого.
Ошалевший Бренер сидел и смотрел на Плуцера, не веря зенкам своим: «Какой зубр, какой ас, какой мастак!»
Плуцер был предвосхищением всех тех российских плотоядных плутов, с коими Бренер столкнулся позднее, когда жил уже не в Вене, а в Берлине, в Лондоне, в дыре европейской, в медвежьем углу: самоуверенный, тщеславный, одержимый искатель наилучшей культурной кормушки, отец, сын и святой дух всего нынешнего.
Когда-то Толстой писал в эпопее «Война и мир»: «Солдат в движении так же окружён, ограничен и влеком своим полком, как моряк кораблём, на котором он находится».
Плуцер не был солдатом или моряком, он был активистом, которого влёк и тащил громадный, чадящий, ржущий и стонущий механизм современной медиа-культуры, масс-культуры, теле-культуры, кибер-культуры, контр-культуры, видео-культуры, рок-культуры – одним словом, бизнес-культуры.
Плуцер был воплощением сегодняшнего дня: загребущего, всеядного, мобилизующего, оглушающего.
Бренер смотрел на него и думал: «Неужели судьба человека написана на лице его соседа? Неужели мне предстоит видеть и слушать этого Плуцера ещё один день?»
И внутри у Бренера что-то закипало и рушилось, вроде того старинного города в Турции, который был затоплен по настоянию президента Эрдогана, пожелавшего построить дамбу на реке.
Плуцер вскрыл очередную банку с пивом и победоносно рыгнул, а Бренер вдруг встал и ушёл в другую, маленькую комнату.
Там он устроился на тюфяке и отвернулся от окна, чтобы солнце, светившее Плуцеру, не докучало ему.
Бренер не выходил из этой комнатёнки до самого отъезда Плуцера, а последний гостил на Штумпергассе ещё пару дней.
В закутке, где единственной мебелью был матрац с постельными принадлежностями, Бренер испытал ту необъяснимую радость, которую Пьер Безухов ощутил в плену у французов: радость непричастности к страшной гнетущей силе, исходящей от людей, радость сообщничества с глухарями, пустырями, дураками и тёмными углами всех времён.
Бренер провёл на своём матраце весь оставшийся день, а потом заснул в объятиях Барбары.
Она всегда спасала его наипростейшим способом: переплетаясь с ним всеми членами.
В этой позе Бренер забывал о собственном ничтожестве и обретал покой.
Однако ночью он проснулся от какого-то шума и с тоской понял: Плуцер здесь.
Шум и духота заставили Бренера встать и открыть окно: на небе сияли крупные звёзды, словно это была не Вена, а остров Крит.
«Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Какого меня? Вахлака меня?» - думал Бренер, и его охватывала смешная паника.
Он лёг и обнял Барбару.
Однако сон всё не шёл: Плуцер, судя по всему, много пил и курил в соседней комнате, а также привёл какого-то своего дружка, и они там гоготали и вели себя буйно, яро и победительно, совсем как художник Зураб Церетели, соорудивший на Москве-реке высоченный памятник Петру Великому, а потом, в день его открытия, нажаривший для своих кремлёвских друзей гору промаринованного шашлыка – да так, что вся столица прониклась шампурным запахом и слюнки стала глотать.
- Спи, моя милая… Спи, любимая…

8.Наутро Бренер затаился на матраце – и больше они с Плуцером не виделись.
Пробежали сутки, а за ними ещё одни.
Наступил день, когда Плуцер собрал свой чемодан и уехал, а Бренер так и не вышел из укрытия.
Тем всё и кончилось.
То есть никакой размолвки, объявленной в заглавии этого рассказа, в сущности, не было.
Была не размолвка, а смехотворное и нелепое бегство Бренера в соседнюю комнату, и затворничество там, и внезапное откровение: «Я сбежал от него… значит, я спасён!»
Такое вот шаромыжное прозрение.
И снова Бренер с Барбарой зажили, как два дикаря, две парии.
Любовь и искусство только так и могут существовать: как лазейка, побег, отбытие, удаление – подальше от всех сорокиных, прилепиных и лимоновых.
Что же касается Плуцера, то он впоследствии проделал типичную траекторию: из филолога и литератора превратился в известного акциониста, могучего блогера и крупного медиа-художника.
Время от времени до Бренера доходили слухи о похождениях Плуцера и его коллег из арт-группы «Война», так что Александр Давидович диву давался и даже ревновал – чужие лавры не давали ему, безмозглому, спать.
А потом до него вдруг дошло: всё это мышиная возня, сучье вымя, свиная матка, комариная плешь и собачьи попыхи.
Может, другие ребята в группе «Война» были хорошие, но Плуцер и Воротников – фруктозина ширпотребная.
И Пётр Павленский, разумеется: аппарат среди аппаратов, мочалка художественной какистократии, паникадило всемирной информационной империи.
А Пётр Верзилов и Надежда Толоконникова скоро станут биллионерами.

9.И как же удивительны – в свете всего вышесказанного – слова, записанные в далёком 1980 году ленинградским писателем и художником Леоном Леонидовичем Богдановым: «И всю жизнь будешь не признан – оцени это. Отец наш старался, чтобы мы были счастливыми, а не признанными».

04-12-2020

Новое на сайте:

Отправить свое произведение

Вход



Регистрация

*
*
*
*
*

Поля помеченные звездочкой (*) обязательны для заполнения.)

© 2010 - 2018 ЛД Авангард
Яндекс.Метрика